высокосложный, самосознающий сектор общего астробиологического ландшафта. Цель состоит в том, чтобы понять место разума — любого разума, освобожденного от галактического провинциализма и узколобости, — в космологическом порядке вещей; причем не просто исторически и хронологически, но и на самом общем
логическом уровне: что способны делать разумы во всей полноте пространства и времени, будучи свободными от любых ограничений, кроме логической непротиворечивости и фундаментальных законов физики? Насколько
на самом деле велико пространство возможностей проектирования, в котором развитый разум может экспериментировать, однажды освободившись от оков своего биологического эволюционного происхождения? Чего могли бы надеяться достичь
мы, дабы уберечь других юных галактических софонтов от наивного вопроса: «Где все?»?
Есть ли хоть какой-то шанс построить единую концептуальную базу для разрешения StrongFP (сильного парадокса Ферми) и связанных с ним проблем? Как я пытался показать ранее, эта проблема не отделена по-настоящему от проблемы создания достаточно общей теории астробиологической эволюции, своего рода «галактического (нео)дарвинизма». Совершенно разумно рассматривать интеллект, сознание, создание орудий труда и т. д. как естественный результат такой же биологической эволюции в других мирах, какими они стали на Земле. Это остается в силе, даже если там существуют совершенно иные формы жизни, несопоставимые с тем, что известно нам из земного опыта и истории. Есть вещи, которые попросту достаточно универсальны; вспомните письмо Дарвина к Ч. Дж. Ф. Банбери от 9 февраля 1860 года:47
Что касается того, что Есте[ственный] отбор не является «истинной причиной» (vera causa); мне кажется вполне справедливым в Философии выдвигать любую гипотезу, и если она объясняет множество явлений, то со временем ее признают реальной. В вашем понимании волновая теория... гипотетического эфира (хотя сами колебания и не признаются) не является *vera causa* в объяснении всех явлений Света. Естественный отбор представляется мне сам по себе не столь уж гипотетическим, поскольку, коль скоро существуют изменчивость и борьба за жизнь, я не вижу, каким образом он может в той или иной степени не вступить в действие.
Помня о том, что во времена Дарвина слово «Философия» с заглавной буквы всё еще было принято употреблять в качестве синонима «науки», мы можем извлечь важный методологический урок из первого предложения; это тот же самый урок, который подчеркивал Людвиг Больцман в своем знаменитом — и часто неверно понимаемом — изречении о том, что «нет ничего практичнее хорошей теории». Он в полной мере применим к астробиологии и исследованиям SETI, где ученые зачастую боятся смелых и дерзких гипотез, хотя подобные гипотезы могли бы объяснить множество явлений. С современной точки зрения, однако, еще более интересна вторая часть аргумента Дарвина, а именно: если мы хотим быть интеллектуально честными, у нас нет другого выбора, кроме как признать, что некоторые фундаментальные процессы должны играть объяснительную роль, пусть даже это будет и не единственная объяснительная роль и не исчерпывающее объяснение. Включение того или иного процесса в объяснительную схему — это не вопрос «свободной воли», «отношения» или «склонности» исследователя; это обязательное требование.
Урок для тех, кто пытается разрешить парадокс Ферми, ясен. Как мы неоднократно убеждались на протяжении нашего путешествия по пространству объяснительных гипотез, маловероятно, чтобы существовал один-единственный, четко определенный, всемогущий объяснительный механизм. Как и в случае с эволюционными механизмами, действующими в земной биологии, это вопрос относительной частоты. Подобно тому как в биологической эволюции большинство явлений можно объяснить адаптационистской моделью (как обсуждалось в разделе 5.4), нисколько не преуменьшая при этом существование и значимость генетического дрейфа, горизонтального переноса генов и других эволюционных механизмов, так обстоит дело и здесь. Наиболее правдоподобно, что одна неисключительная гипотеза объясняет большую часть того, что подлежит объяснению в StrongFP (сильный парадокс Ферми), в то время как некоторые другие приемлемые варианты играют вспомогательную или локальную роль. Однако к такому выводу можно прийти лишь после тщательного изучения высокосложного сектора общего астробиологического ландшафта. В каком-то смысле нам необходима настоящая, всеобъемлющая астробиологическая теория, чтобы классифицировать объяснительные гипотезы по их вероятности. Таким образом, мы возвращаемся к словам Леви-Стросса, процитированным в самом начале; после осмотра множества экспонатов в главах 4–7 мы глубже понимаем их мудрость. Хотя построение такой всеобъемлющей теории на первый взгляд может показаться непосильной задачей, важно отметить, что в гипотезе Уникальной Земли мы уже имеем пример — пусть поверхностный, упрощенный, крайний и зачастую вводящий в заблуждение — подобной зарождающейся парадигмы. В будущем, вероятно, появятся более совершенные и количественно проработанные теоретические рамки.
Однако ветры перемен дуют еще сильнее. Как кратко упоминалось в главе 1, я бы утверждал, что в настоящее время у нас все еще слишком мало гипотез для разрешения StrongFP (сильный парадокс Ферми)! Это кажущееся нелепым утверждение следует сопоставить с нашими крайне скудными знаниями о целой половине проблемы — а именно, ксеносоциологической. К астрономическим примерам, приведенным в главе 1, теперь мы можем свободно добавить множество примеров «Больших вопросов» из областей, которые, по сути, относятся к социальным наукам и культурологии. Насколько эргодичны (раздел 7.1) пути, которыми идут галактические софонты? Насколько часты тоталитарные стадии/фазы/движения на эволюционной траектории среднестатистического разумного сообщества? Является ли постбиологическая эволюция неизбежной фазой в истории всех (или большинства) разумных видов? Большинству наблюдателей эти вопросы покажутся гораздо худшими, чем просто трудными; они выглядят пугающими или, более того, принципиально неразрешимыми. Наше отчаяние перед лицом подобных вопросов отражает относительный недостаток теоретического понимания в области когнитивных, социальных и исторических наук. Даже крайние пессимисты вряд ли усомнятся в том, что ситуация в этом отношении — если не произойдет глобального коллапса цивилизации — улучшится. И даже небольшое улучшение в абсолютном выражении может стать относительным благом по сравнению с наблюдавшимся до сих пор дефицитом взаимодействия с социальными и гуманитарными науками. Даже незначительный шаг вперед, безусловно, может породить новые объяснительные гипотезы и создать совершенно новые междисциплинарные области знания.
Соответствующей метрикой является не сравнение общего количества гипотез, а сравнение количества гипотез на одну соответствующую научную область, дисциплину или даже тему. Поскольку на протяжении этой книги мы затронули множество тем, представляется очевидным, что по этой метрике количество гипотез, приведенных в таблице 8.1, отнюдь не выглядит чрезмерным. По крайней мере, это справедливо для настоящего времени. По мере того как мы узнаем больше, береговая линия «океана неведомого» удлиняется — перефразируя знаменитое изречение Ньютона, — и хотя мы можем представить (на некотором весьма абстрактном уровне), что в конечном итоге она начнет сужаться, эта эпоха еще не видна на горизонте.
Таким образом, мы получаем еще одно предсказание: в ближайшем будущем появится много новых объяснительных гипотез для парадокса
