– и случайно сильно укусил руку, расширив и без того растерзанную рану. Лежащая женщина даже не вздрогнула. Она улыбалась, но лоб ее покрывала испарина.
– Не бойся, сынок. Я блокирую свою боль. Продолжай, осталось немного.
Обострившимся звериным чутьем Темьян понял, что она врет, что ей невыносимо больно, но продолжал терзать зубами искалеченную руку, превращаясь в Барса.
Хрустнула перекушенная кость, но он уже не мог остановиться. Темьян-Барс не только сосал кровь, но и кусал, рвал вкуснейшую человеческую плоть, не замечая, как им овладевает безумие – он превращается в настоящего кровожадного зверя, теряя всякую связь со своим человеческим началом.
Внезапно вместо крови его язык ощутил резкий отвратительный вкус караспиллы.
Барс очнулся, осознав, что в его пасти оказалась фляга с грибной настойкой. И стал превращаться в человека.
– Мама… – прошептал Темьян, увидев наконец, что он с ней сделал.
Она жестко взглянула на него и резко сказала, обжигая презрением:
– Не распускай нюни, слабак! Тебе предстоит последняя, самая сложная личина.
– Еще одна?! Но их и так уже было четыре!
– У тебя есть пятая. – Женщина закашлялась от дыма. Огонь почти сжал смертельные объятия.
Кунни жалобно повизгивал, но не трогался с места, а только теснее прижимался к человеческому боку в поисках защиты.
– Послушай меня внимательно, Темьян… – вновь заговорила мать. – Больше ты не имеешь права на жалость. Ты примешь свой последний облик и останешься в нем до самого конца – пока кабаёши не покинут деревню. Ты увидишь мою смерть и смерть Кунни, но ни вздохом, ни взглядом не выдашь себя. Потом ты увидишь, что они сделали с жителями. И с Арисой. Но ни вздохом, ни взглядом не выдашь себя. Когда все закончится, у тебя достанет сил обернуться человеком и уйти отсюда. Ты не сойдешь с ума, не превратишься в зверя и не покончишь с собой. Ты будешь жить. И однажды от тебя будут зависеть судьбы миллионов людей и урмаков. Тогда ты вспомнишь этот день и поступишь как должно.
Мать произносила слова тихим, размеренным голосом, и они прочным заклинанием ложились на разум Темьяна, защищая его от надвигающегося безумия.
– Но почему я? – Он был почти спокоен, и только на самом краю сознания билось дикое желание умереть. Вместо нее или хотя бы вместе с ней.
– Таков приговор «Скрижалей пророчеств». Никто не в силах изменить его.
Она легонько оттолкнула Кунни, высвобождая вторую руку.
– Тебе нужна свежая кровь, сынок. У меня нет сил. Вскрой мне вену сам.
Темьян послушно обернулся Барсом и полоснул когтями по материнской руке. Припал. Стал глотать густую кровь, готовясь воплотить свою пятую и последнюю ипостась.
А потом…
С ним стало происходить что-то странное. Он перестал чувствовать свое тело!
Темьян в панике вскочил и завертелся на месте. Его зрение исказилось. Он видел одновременно со всех сторон всей поверхностью своего… не тела, а того, чем он был в этот миг. Видел не очень отчетливо, будто сквозь толщу воды. Желто-красной воды. Остальные цвета исчезли, растворились во всевозможных оттенках желтого, порой таких ослепительно-ярких, что запросто могли поспорить с белым, и красного, иногда по густоте доходящего до черного.
А вокруг бушевал огонь. Прорвав наконец магическую блокаду, пламя яростно накинулось на улыбающуюся окровавленную женщину, лежащую в обнимку с годовалым барсом. Губы матери шевельнулись, и Темьян явственно различил три слова: «Не рассказывай никому!» В следующее мгновение они скрылись в неистовых сполохах пожара.
Темьян смотрел сквозь огонь и удивлялся, почему не чувствует смертельного жара? Почему не задыхается в дыму, заходясь в мучительном кашле и тщась выбить дым из легких?
Юноша попытался сделать вдох, и внезапная правда обрушилась на него со скоростью снежной лавины: у него не было легких, которые бы повредил дым! У него не было тела, которое могло гореть и чувствовать боль от ожогов! У него ничего этого не было, потому что…
Он сам стал огнем! Бешеным сыном пламени. Одним из многих ярившихся вокруг.
Темьян чуть не потерял сознание от ужаса. Но глупейшая мысль удержала его на пороге безумия: а как выглядит валяющийся в обмороке костер? Обгорелой головешкой или как-то иначе?
И он засмеялся. Про себя, конечно. Не имея ни рта, ни легких, Темьян не мог издавать звуки. Но, тем не менее, он смеялся. Смеялся и понимал, что будет жить дальше. Сможет пройти через все, что ему предстоит. Сможет взглянуть в застывшие навеки глаза отца и брата. Поцеловать искаженное болью и страхом мертвое лицо Арисы…
И тут Темьян почувствовал дикий голод, но не успел ничего предпринять, потому что услышал или, скорее, ощутил голоса:
– Она предпочла умереть вместе с ним, но не отдавать его мне. Глупо! Он такой не один. Будут и другие. Не в этом мире, так в другом.
– Но придется ждать. Очень долго, возможно несколько столетий.
– Ну и что? У нас впереди вечность. Кроме того, мы набрали достаточно крови для промежуточных обрядов.
– Да, что и говорить, жертвоприношение удалось на славу.
– Рассчитайся с кабаёши, и пусть возвращаются в свой мир.
– А с матерью и сыном что делать?
– Ничего. От них останется ни на что не годная зола. Пожар-то подпитывается дарианской магией.
– И все же надо проверить, действительно ли погиб именно он.
– Да, когда утихнет пламя, мы исследуем останки. Если вместо него погиб кто-то другой, мы это сразу поймем.
«Не поймете, – злорадно подумал Темьян, жарко потрескивая вместе с другими языками пламени под самым носом у говоривших. – Не зря Кунни постоянно был со мной. Мать говорила: чтобы он пропитался моими мыслями и моей жизнью. Он стал моей звериной ипостасью, вторым «я» и спас мне жизнь!.. Но как же жутко хочется есть…»
Голод стал главной потребностью новой личины. Темьян усилием воли выбросил из головы мысли о еде. Сейчас не до того. Ему надо как следует рассмотреть своих врагов.
Он увидел деревянную жердь и неуклюже перескочил на нее. Деревяшка загорелась, занимаясь огнем, и Темьян испытал странное чувство насыщения деревом – словно глотал свое любимое, запеченное на углях мясо фазана. М-м-м… Что это? Сосна? Надо запомнить. Какой чудный привкус дыма, смолы и…
Темьян спохватился. Увлекшись новыми ощущениями, он совсем позабыл, зачем перескочил на аппетитную сосновую палку, а ведь хотел увидеть лица говоривших. Темьян присмотрелся внимательнее, рассыпая искры и заглядывая им под опущенные
