бубликами. Она купила у него один бублик, получила в придачу щепотку какой-то неизвестной пряности в бумажном самодельном пакетике и побежала на последний автобус. Когда-нибудь, когда она встанет на ноги, она непременно поселится в этом вечном, небесном, земном, прекрасном городе. Единственном городе на свете, в котором слово «ветхозаветный» имело прямой смысл.
А в Хайфе было море. С ним можно было разговаривать, и оно отвечало, то протестующим рокотом, то сочувственным вздохом. Море не судило, не укоряло, не сердилось, лизало ей ноги мягким влажным языком, когда Марго садилась достаточно близко, играло с ней в догонялки приливов и отливов. Море было всегда и будет всегда. Люди приходят на берег – римляне, византийцы, крестоносцы, турки, евреи, – жалуются морю, радуются морю, боятся моря, проносятся вдоль воды мелькающими крошечными песчинками, из ниоткуда в никуда. Исчезают, а море остается, чтобы слушать новые жалобы, новые восторги, новые страхи.
Как-то вечером к ней подсел симпатичный старичок, попытался заговорить, но Марго, к разговорам не расположенная, сказала, что не знает иврита. Он перешел на русский, смешной занафталиненный русский начала века, изрядно сдобренный польским, спросил, давно ли она приехала, где живет, чем занимается. Марго отвечала кратко и неохотно, и он быстро ушел. С тех пор она часто его встречала. Сидел он на красивом раскладном стуле с подставкой для стакана и навесом от солнца. Когда она проходила мимо, привставал чуть-чуть, касался двумя пальцами темно-синей кепки с широким козырьком и наклонял голову. Она привыкла к нему, как привыкла к йодистому густому морскому запаху, к красному миганию маяка, к будке спасателя, торчащей посреди песка нелепым бетонным кубом.
В конце августа, когда жара вместо того, чтобы спадать, сделалась едва выносимой, почти болезненной, Марго пришла на пляж позже обычного. Старичок подошел к ней, волоча за собой кресло, оставлявшее на песке длинный узкий след, заметный даже в темноте, спросил:
– Вы не возражаете?
Марго пожала плечами, он поставил кресло, стряхнул песок, сел и громко откашлялся. Марго молчала, он откашлялся еще раз и сказал:
– Ваше позволение, милая барышня, показать вам что-то интересное.
Марго кивнула, его настойчивость раздражала, но разбирало любопытство.
– Може запросить вас на чашечку кофе? – поинтересовался старик и пояснил торопливо: – Здесь темно.
Марго глянула на часы – полдесятого вечера, почему бы и нет. Сама она по кафе не ходила, берегла деньги, понимая: когда они кончатся, помощи ждать неоткуда.
Прошли с полкилометра, по дороге забросив стулья в багажник стариковой машины, вышли на длинную улицу, сплошь застроенную одно-двухэтажными зданиями гаражей, мастерских, хозяйственных магазинчиков. Старичок шагал уверенно, Марго шла следом. Он нырнул в узкую дверь меж двух лавок с опущенными до земли железными шторами, поднялся по крутой деревянной лестнице.
Пахнуло свежемолотым кофе, корицей, выпечкой. Семь круглых деревянных столиков были расставлены в беспорядке по большой низкой комнате. С потолка на длинных шнурах свисали раскрашенные жестяные абажуры, такие же разноцветные железные стулья стояли вокруг столов. На каждом столике в толстом стеклянном стакане горела свеча. Высокий усатый человек приветственно помахал им рукой из-за стойки в другом конце комнаты. Лысина его блестела зеркалом, отражая бесчисленные блики ламп. Старик что-то крикнул ему так быстро и неразборчиво, что Марго даже не поняла, на каком языке, но лысый человек за стойкой понял, кивнул, показал большой палец. Старик выбрал столик в углу, отодвинул для Марго стул. Она села, он уселся напротив и принялся молча, внимательно ее разглядывать, так долго и пристально, что Марго вскипела, сердито сдвинула брови и совсем уже собралась встать и уйти, но тут он несколько раз кивнул головой, словно сам с собой соглашаясь, достал фотографию из маленькой кожаной сумочки на длинном ремне, что висела у него через плечо как портупея, и протянул Марго.
Она взяла, все еще сердясь, бросила недовольный неохотный взгляд и остолбенела. С фотографии на нее смотрела она сама. Ее нос, ее большие, длинные глаза, ее высокие скулы и упрямый подбородок, ее темные густые брови, которые давным-давно, в далекой-предалекой прошлой жизни Ленкина мама называла соболиными. Но Марго на фотографии была странно одета: широкая юбка из темной, плотной ткани, высокие, выше щиколотки, ботинки на пуговках, длинный, облегающий жакет, выгодно подчеркивавший талию. На голове у нее была большая плоская шляпа, чуть сдвинутая набок, из-под шляпки виднелись темные волосы, тщательно уложенные ровными волнами. И улыбалась она по-другому – не простоватой мальчишески-застенчивой улыбкой Марго, а кокетливой, изящной полуулыбкой уверенной в себе женщины. В правом углу поверх фотографии шла надпись кудрявыми серебряными буквами: «Alma», Siemaszko, 1937.
– Я… не понимаю, – сказала Марго.
– Тоже я, – ответил старик. – Я есть волонтер в ульпане, милая барышня. Я там вас видел и пошел на пляж. Я понял, что это трудно говорить, нужно, как это, подход. Да, подход.
Марго тряхнула головой, он поднял правую руку умоляющим жестом, заговорил быстрее:
– Я хотел с вами знакомиться. Невежливо говорить с незнакомыми важный разговор. Милая барышня, я не верю в чуда. Я ни во что больше не верю. Тогда есть только одно – вы родственница. Общая кровь, далекая, но общая. Могу я знать имя вашей матушки.
– Лея, Краверская Лея Абрамовна, – выдохнула Марго. – Деревня Брицовка Бобруйского района Могилевской области.
Он покачал грустно головой, сказал:
– Nie dobrze. А отец?
– Рихтер Самуил Исаакович, деревня Кленовичи Бобруйского района Могилевской области.
– Nie dobrze, – повторил он. – Когда была ваша семья в Белой Руси? Вы знаете?
– Я ничего не знаю, – сдерживая слезы, сказала Марго. – Я сирота. То есть не совсем, но в каком-то смысле. Почти.
– Почти сирота? – удивился он. – Как можно? Расскажите, очень проше. Это будет правильно для вас и для меня. Я буду весьма благодарен.
Официант принес две чашки кофе и тарелку с булочками.
– Пейте кофе, надо пить горячий, – сказал старик. – Эти рогалики розны, с маслом, с альмондом, с шоколадом. Они очень смачны, мой друг Йосеф печет их собственной рукой. После кофе вам будет легче говорить, рассказать.
Рассказывала Марго долго, тщательно вспоминала имена, места и даты. Кафе постепенно пустело, официант дважды забирал у них пустые чашки и приносил новые. Старик слушал, закрыв глаза, откинувшись на спинку стула, и временами Марго казалось, что он спит, но стоило ей замолчать, он тут же открывал глаза и просил:
– Дальше, пожалуйста.
Очередной раз открыв глаза, он добавил:
– Когда закрыты очи, я лучше помню.
– Зачем? – удивилась Марго.
Он молчал так долго, что она решила – теперь уж точно заснул, но он открыл глаза и сказал:
– Мое имя есть Леопольд Косовский. Арье
