пришли уже в сумерках, долго сидели на берегу, разглядывая ажурные кружева пены, приносимые волнами прямо к их ногам. Борька пошел купаться, Марго осталась на берегу, наблюдая, как далеко, на горизонте невидимая рука закрашивала оранжевое розовым, поверху белым, голубым, серым, и вот смотреть уже нечего, остались вокруг только силуэты, тени и звуки. Если есть эта всесильная рука, наверно, Марго должна быть ей благодарна. Но благодарности не было, и счастья не было, даже просто радости не было, все улетучилось, и остался только страх перед той силой, что могла развести их с такой же легкостью, с какой столкнула.
Чтобы отогнать ненужные мысли, она встала, пошла вдоль берега, Борькина футболка доходила ей почти до колена, и можно было идти по самой кромке, подставляя голые ноги гладким, влажным языкам моря. Борька выбрался на берег прямо к ее ногам, взял за руку, отвел обратно к стульям, велел:
– Сядь-ка. Сейчас я сделаю одну вещь, которую очень давно хотел сделать.
Марго послушно села на парусиновый складной стульчик, ожидая, что он достанет из сумки шампанское, или бенгальские огни, или хлопушку, или еще что-нибудь яркое, веселое, нелепое. Он и в самом деле полез в сумку, достал оттуда что-то, зажал в кулаке, опустился на колени в песок и спросил:
– Рина Рихтер, она же Маргарита Бородина, возлюбленная души моей, красивейшая из женщин, согласна ли ты стать моей женой? – и протянул ей ладонь. На ладони лежало кольцо с большим, блестящим в лунном свете камнем, в темноте было непонятно, какого он цвета.
– Ты с ума сошел, – сказала Марго, пытаясь встать со стула, но он положил руку ей на колени и удержал. – Ты с ума сошел, мы не виделись двенадцать лет, мы изменились. Так нельзя, через два дня.
– Вот именно, – сказал он. – Мы уже упустили целых двенадцать лет жизни, мы уже провели их врозь. Ты хочешь упустить еще? Для чего?
– Но если не получится, если мы… если за это время…
– У нас с тобой все получится, – перебил он. – Вот увидишь, как прекрасно мы будем жить. И потом, нам надо торопиться, мы должны успеть наделать детей. Огромную кучу детей.
– Какую еще огромную кучу? – испугалась Марго. – Нет, ты точно сошел с ума.
– Начнем с двоих, а там как получится, – сказал он. – Ты согласна?
– Я боюсь, – призналась она. – Мне страшно.
– Мне тоже немножко страшно, – сказал он. – Но я знаю только один способ преодолеть страх. Так ты согласна?
– Где ты взял кольцо? Когда ты успел?
– Ничего не надо было успевать. Это бабушкино. Она не разрешила мне подарить его Галит. Она вообще была против нашей свадьбы, это родители были за. Но ты отвлекаешь меня, нарочно, да? Ты согласна?
Марго наклонилась к нему, обняла за липкую от морской воды и песка шею. И губы у него были в песке, и на зубах хрустел песок, но это было уже все равно, все равно.
III
– Учителем не пойду.
– Почему?
– Не мое это, Бобрик, совсем не мое.
– Тут другие школы.
– Я знаю. Все равно. И потом, что я буду преподавать? Русский и литературу. Здесь?
– Так чем ты собираешься заниматься?
– Например, просто быть, – улыбнулась Марго.
– Кем быть? Моей женой?
– Как вариант.
– Не пойдет, – сказал он. – Нет такой профессии – жена. Даже если бы была, я тебя знаю, ты через два месяца домашней жизни озвереешь, начнешь на прохожих бросаться.
– Дай мне хотя бы эти два месяца, – попросила Марго. – Кончу ульпан, начну думать.
Он смотрел на нее, хмурясь. Когда он хмурился, брови у него соединялись в единую прямую линию, словно рассекавшую лицо на две части – верхнюю, спокойную, сдержанную, с аккуратной прической и высоким крутым лбом мыслителя, и нижнюю, подвижную, хулиганскую, с большими веселыми глазами, с пухлыми губами, с подбородком, который был бы тяжел для узкого тонкого лица, если бы его не разрезала точно посередине игривая ямочка. Уголки глаз у него были немного опущены книзу, а уголки губ слегка подняты кверху, и, когда он молчал, казалось, что он улыбается, как печальный белый клоун.
– Я хочу тебе сказать что-то важное, – начал он, и Марго напряглась. Последний раз она слышала такие слова двенадцать лет назад, когда он сообщил, что уезжает через три недели.
– Знаешь, кто выживает в Израиле, кому здесь хорошо? Тем, кто приехал сюда, а не сбежал оттуда. Израиль – необычная страна, это не о том, где жить, это о том, как жить, понимаешь? Я хочу, чтобы тебе было здесь хорошо. Не только со мной хорошо, не рай в шалаше и все такое. Чтобы тебе самой было здесь хорошо.
– Ты говоришь о стране как о любимой женщине.
– Она и есть моя любимая женщина, в некотором смысле. Только наоборот.
– Как это наоборот?
– Не я ее оплодотворяю, а она меня, – сказал он и засмеялся.
– А кто же тогда я?
– Ты? Часть меня. Жизненно необходимая часть.
– Как же ты обходился без этой жизненно необходимой части?
– Плохо, – грустно сказал он. – Без тебя я жил плохо.
– Стало быть, отдельно от тебя, сама по себе, я не существую? – помолчав, спросила Марго.
– Не заводись, – усмехнулся он, притягивая ее к себе, – я тоже отдельно от тебя не полноценен.
– Ты противоречишь сам себе, – высвобождаясь, сказала Марго. – Если я часть тебя, для чего ты гонишь меня искать работу?
Он долго молчал, потом заговорил быстро, сбивчиво, словно пытаясь поймать ускользающую мысль.
– Мы приехали в феврале, а в сентябре началась война. Судного дня, ты помнишь. И я побежал в Тель Ашомер в военкомат. Потому что Судный день, автобусы не ходят. Они меня не взяли. Я говорю: возьмите кем-нибудь. Поваром, шофером, санитаром, мне все равно, только возьмите. Они говорят: ты нестроевой, куда мы тебя возьмем. Ты ж стрелять не умеешь. Я говорю: я умею, я в тире стрелял. И тогда старик этот, что со мной разговаривал, в форме, но совсем старый, спрашивает меня: ты чего хочешь, помочь или быть героем. Если героем, то это не сюда, а вот если хочешь помочь – вот тут через дорогу больница. Там наверняка сейчас рук не хватает. И я пошел. Полы мыл, в прачечной помогал, носилки с ранеными таскал. И когда пошли раненые, много раненых, и они мальчишки совсем, некоторые даже младше меня были, и уже без ноги, или без руки, или еще хуже. И я подумал: вот для чего они воюют здесь. Это же не в Союзе, не то,
