он крепко держал ее за руку. Ей хотелось пить, но она боялась встать, чтобы не разбудить его. За окном постепенно затихал Тель-Авив. «Самый веселый израильский город, – сказал Борька. – Город без перерыва». Он был прав, город никак не мог угомониться, но уже можно было расслышать, как за окном вздыхало море. Днем, среди людского шума и гама, среди визга тормозов и гудков нетерпеливых водителей, среди музыки, рвущейся на полную мощь из раскрытых окон, его было не слышно. А ночью – было слышно, тихо-тихо, едва различимо, словно под окнами спало огромное, гигантское животное, ровно и влажно дыша во сне.
Борька забормотал что-то не просыпаясь, потом произнес громко и отчетливо: «I do not agree. Absolutely not» и снова забормотал, быстро и непонятно. Марго осторожно повернулась на бок и подула ему в лицо. Он улыбнулся, не просыпаясь, и бормотать перестал.
«Сотрудник разных служб», – ответил он, когда она спросила, и засмеялся. Марго удивилась: на полках у него стояли книги по химии и биологии, в основном английские, но было несколько и на иврите, и на русском.
– А как же наука? – спросила она.
– В свободное от работы время, – снова засмеялся он и сменил тему.
Она пристроилась поудобнее – кровать была узковата для них двоих – и принялась разглядывать его лицо. При лунном свете оно казалось мягче, спокойнее, моложе. Таким она его помнила. Она вдруг поняла, что больше всего изменилось в нем – взгляд. Тогда, давно, в Корачеве, взгляд был таким открытым и веселым, что ей всегда хотелось улыбаться, когда он на нее смотрел. Теперь он смотрел иначе, не распахивал широко глаза, глядел исподлобья, слегка приспустив густые темные ресницы, словно проверял, стоит ли собеседник его взгляда. Смотрел, словно выглядывал из-за занавески, так что даже ей, так хорошо его знавшей, трудно было понять, что он чувствует и что думает.
На правой мочке у него был довольно заметный шрам.
– Проклятый Дрейк вырвал с мясом мою серьгу, – без улыбки сказал он вечером, заметив ее взгляд. – Но поверьте, миледи, ему тоже изрядно досталось. Мы потопили его галеон.
Раньше, в прежней корачевской жизни, Марго непременно бы подхватила, поинтересовалась бы, кто первым пошел на абордаж или какова была добыча, а теперь не смогла, только вздохнула, глядя в его неулыбающиеся глаза.
– И все-таки, кем ты работаешь? – спросила она за утренним кофе.
– Специальным сотрудником, – сказал он, улыбаясь.
– Это опасно?
Он подумал, подняв брови, почесал нос, сказал:
– В Израиле вообще опасно жить. У нас тут войны то и дело, террористы с ножами бегают.
– Ты меня нарочно пугаешь?
– Нет. Просто хочу объяснить тебе, что опасность бывает разная. Скажем так, бывает страшно, но не очень опасно.
– А как же твой клапан?
– Прооперирован, – коротко ответил он.
– А родители?
– Проинформированы.
После завтрака он ушел на работу, а Марго осталась. Повалялась, попила кофе на крохотном балкончике, полистала книжки, долго, с забытым наслаждением плескалась в ванне. Надо было бы приготовить обед, но было непонятно, придет ли он обедать, она забыла спросить. И продукты местные она понимала плохо, сама для себя обходясь бутербродами и картошкой.
Часам к двум, решив, что Борька не придет, она перекусила тем, что нашла в холодильнике, – баночкой творога и засохшим бубликом. С чашкой чая села за письменный стол, тоже забытая роскошь, открыла ящик в поисках чистого листа. В ящике, на самом верху лежал маленький, в полтетрадки размером, но довольно пухлый альбом. Поколебавшись, она открыла его. Альбом был набит цветными открытками – водопады, горы, альпийские деревушки, берег океана, снова горы, красивый собор. Она вытащила наугад одну открытку – узкая мощеная улица, старинные двухэтажные дома, стоящие плотным рядом. Открытка была пуста, лишь в нижнем левом углу крошечными буквами шла типографская надпись «Aix-en-Provence, Provence-Alpes-Côte d'Azur». Она вытащила вторую, третью – Аргентина, Чили, Франция, снова Аргентина, все без единого слова на обороте.
Убрав альбом в ящик, она вышла на балкон. Писать расхотелось, настроение испортилось. Вчера случился лучший день ее жизни. Но вчера кончилось, праздник кончился, а если еще не кончился, то кончится очень скоро. Два не самых юных человека, проживших двенадцать лет в разлуке после шести лет знакомства, проживших не просто в разных странах – в разных мирах. Разве может у них что-то получиться? Зачем она нужна ему, бывшая писательница, бывшая учительница, бывшая библиотекарша, без гроша в кармане, без особых способностей, без работы и без надежды. Надо собираться и бежать, пока его нет, и благодарить Бога за то, что подарил ей вчера. Так много счастья было вчера, что ей теперь надолго хватит. Она вернулась в комнату, сбросила Борькину рубашку, натянула платье, схватила сумку, запихнула в нее Борькину фотографию, стоявшую на книжной полке – на яхте, в центре веселой компании, сунула ноги в босоножки, присела на секунду на кровать, еще раз осмотреть все вокруг, запомнить, чтобы долго, подробно вспоминать.
Входная дверь раскрылась, вошел Борька, закричал с порога:
– Пиццу принес, ты любишь пиццу?
Увидел Марго, сидящую на кровати с сумкой в обнимку, спросил растерянно:
– Ты чего?
– Ничего, – сказала Марго, спрятав ноги под кровать и пытаясь там, под кроватью, стащить босоножки.
– Какой-то вид у тебя напуганный. Ты голодная, наверно, я не подумал, холодильник пустой. Идем, пицца горячая еще.
Марго встала, положила сумку на пол, пошла на кухню.
– Ешь, – сказал он, придвигая к ней картонную коробку. – Это «Папа Джонс», это вкусно, я специально на Дизенгоф съездил. Я не знал, что ты любишь, взял все: с маслинами, с колбасой, с кукурузой и с двойным сыром. Эй, ты чего?
– Ничего, – утирая слезы кулаком, сказала Марго. – Я просто старая сентиментальная дура.
После ужина Борька велел:
– А теперь собирайся, идем на море.
– У меня купальника нет. Не взяла.
– Какая разница, – сказал он, – все равно скоро стемнеет. Хочешь в трусах купайся, хочешь голышом.
– Я так не могу.
– Ну возьми мою футболку. Все религиозные так купаются, в одежде.
– Почему?
– Чтобы друг друга не соблазнять, – усмехнулся он. – Пошли. Не будешь купаться – просто так на море посидим, на закат посмотрим, я вина еще купил и сыра. Ты любишь бебибел?
– Я не знаю, что это. Ты все время забываешь.
– Да, – смутился он. – Я забыл.
Он ушел в ванную переодеваться, Марго убрала в холодильник остатки пиццы, смахнула крошки со стола. Почему все так просто для него и так сложно для нее? Может быть, потому что они опять неравны, он опять отдает, а она – берет?
На закат они не успели,
