валять перестанешь.
– Вряд ли, – почесав нос, задумчиво ответил Борька. – У меня еще и картавость повышенная, и носатость, так что вряд ли.
Одноклассники заржали. Борька давно ввел железное правило: когда он сам прохаживался по своему еврейству, смеяться было можно. Когда это делал кто-то другой – нельзя. У него страшно белело лицо, белело все – лоб, щеки, губы, даже глаза, он пушечным снарядом устремлялся в сторону шутника, и остановить его не могли ни одноклассники, ни учителя, ни даже директриса – только захлопнутая перед носом дверь, да и ту он всегда пытался выломать.
Он подбежал, и молча, не спрашивая, не глядя, притянул ее к себе, обнял так сильно и крепко, что ей стало нечем дышать. Пахло от него по-новому, какой-то пряной мужской косметикой, мятной жвачкой и чем-то металлическим. Но сквозь новые запахи пробивался давний, знакомый аромат лакрицы. Это было как вернуться домой.
– Ты надолго? – спросил он, и Марго засмеялась. Борька оставался Борькой, он по-прежнему не признавал приличий, условностей, предисловий, он всегда начинал с самого главного, самого важного и только им интересовался.
– Я здесь живу, Бобрик. Два месяца почти.
– С мужем? – помолчав, спросил он.
– Одна. Это долгая история.
– Одна? – переспросил он.
Марго подняла голову. Он смотрел на нее с такой напряженной пронзительной нежностью и надеждой, что у нее перехватило дыхание, и она только кивнула в ответ.
Они лежали, обнявшись, на узкой – полуторной, сказал он – кровати в большой светлой комнате с огромными окнами, такими огромными, что даже при опущенных жалюзи в комнате было светло, и Марго чувствовала себя неловко, но было так жарко, что укрываться не хотелось все равно.
– Ты была замужем? – спросил Борька.
– Была. За очень хорошим человеком.
– Разошлись?
– Разошлись.
– Почему?
– Это был не мой хороший человек, – сказала Марго. – Очень хороший, но не мой. Мне потребовалось пять лет, чтобы это понять, но я поняла.
– Дети?
– Нет. А ты? Ты был женат?
– Был. Девять месяцев. Одиннадцать лет назад.
– То есть сразу? – обиженно уточнила Марго.
– Почти сразу. Родители решили, что так лучше, а мне было все равно.
– А она?
– Она была маленькая и глупая. Но вообще-то она замечательная. Я тебя обязательно с ней познакомлю. Вы друг другу понравитесь.
– А что случилось через девять месяцев? – спросила Марго и закусила губу.
– Через девять месяцев она собрала вещи и ушла.
– Почему?
– Сказала, что хочет быть любимой женщиной, а не обезболивающим.
– И больше у тебя никого не было?
– Ну почему? – усмехнулся он. – Я ж не святой. Были романчики. Но понимаешь, одно дело хотеть затащить женщину в постель. А вот хотеть проснуться с ней в этой постели, да не один раз, а каждый день – это совсем другое.
– И таких у тебя не было?
Он повернулся на живот, приподнялся на локте и долго молча ее разглядывал. Не в силах выдержать этот взгляд, Марго зажмурилась. На подбородке у нее был прыщик, на груди еще один, тушь потекла, да еще вспомнились три седых волоса, замеченных вчера утром. Больше всего ей хотелось убежать и спрятаться. Чувствуя себя старой, страшной и очень потной, она попыталась встать, но Борька удержал ее, велел:
– Открой глаза.
Она послушно открыла, он произнес медленно:
– Была у меня такая. Потом я потерял ее, а сегодня нашел.
Марго снова зажмурилась и обняла его. Сзади на шее волосы у него немного отросли и вились смешными мягкими полуколечками. И родинка была на месте, в самом центре шеи сзади, большая бархатная родинка, которую он называл пуговицей, уверяя, что на эту пуговицу застегивается его душа. Марго нажала на родинку, и он засмеялся, и двенадцать лет исчезли, растворились как не были.
Вечером, когда жара спала, они перебрались на кухню. Пили холодный чай, ели холодный арбуз. С ним по-прежнему легко молчалось, потому что слова были не нужны. Но он ждал, и Марго понимала, что больше тянуть нельзя, она должна ему все рассказать, и будь что будет. И он прав, начинать всегда надо с главного.
– Я написала книжку, – сказала она. – Хорошую. Ее издали в Москве и сняли по ней кино. На студии «Беларусьфильм».
Он молчал, смотрел выжидающе.
– Называется «На холме и под холмом».
– Я читал, – неожиданно сказал он. – Увидел у одного знакомого, он года два назад приехал. Привез, сказал, дочка любит. Смотрю – Маргарита Бородина. Попросил почитать.
– Понравилось?
– Неплохо.
– Это не моя книга, – сказала Марго, – я ее украла. Я ее украла у человека, которого нет, у девочки, которая ничего не может сделать с этим, понимаешь. Я воровка, я пользуюсь чужой славой. Я бездарная бессовестная воровка, вдобавок трусливая, потому что…
Он встал, подошел к ней, совсем как в детстве зажал ей рот широкой крепкой ладонью и велел:
– Считай до десяти.
Марго всхлипнула, второй рукой он достал откуда-то из-за спины рулон туалетной бумаги и протянул ей. Не глядя на него, Марго взяла рулон, он убрал руку, подождал, пока она вытрет слезы и высморкается, и велел:
– А теперь по порядку. Первое – чья книга. Второе – где автор. Третье – почему так поступила. Пока хватит, начинай.
Рассказывала она так долго, что сел голос. Он включил чайник, налил ей чашку горячего крепкого кофе. Марго пила, поглядывая на него из-под ресниц, он качался на стуле, каждый раз так сильно откидываясь назад, что она была уверена – упадет, но он не падал. Марго ждала. Было страшно, очень страшно, даже когда она ждала его во дворе под деревом, ей не было так страшно.
– Я прочел твою книгу три раза, – наконец сказал он. – Я думал – это из-за меня, обо мне, о нас, только наоборот. Но там не было ничего о нас, и теперь я понял – почему.
Марго зажмурилась, удерживая слезы.
– Значит, ты теперь Рина Рихтер?
Марго кивнула.
– Что ж, давай знакомиться. Боаз Дрейден, – сказал он, и стул с глухим стуком встал на четыре ножки.
Марго открыла глаза. Он протягивал ей руку, и она уцепилась за эту руку, как утопающий за спасательный круг. Он усмехнулся и прижал ее руку к своей щеке:
– Одну тебя оставлять совершенно нельзя, Рина-Рита. Одну тебя заносит. Двенадцать лет разлуки не пошли тебе впрок, ты стала лживой, трусливой и плаксивой. Придется мне снова заняться твоим воспитанием. Надеюсь, ты не возражаешь.
– Я люблю тебя, – шепотом сказала Марго. – Я думала, что ты уедешь и все пройдет. Но ничего не прошло.
– Да, – сказал он после паузы. – Ничего не прошло.
Во сне
