вздохнул, вышел из комнаты, потом вернулся с другим человеком, таким же бородатым, в таком же черном лапсердаке и такой же черной широкополой шляпе.
– Зе беседер[10], – сказал человек, внимательно осмотрев Марго. – Зе беседер.
Свадьбу устраивать не стали, просто поставили хупу во дворе большого красивого дома под Иерусалимом, где жило Борькино шумное веселое семейство. Держали хупу Борькины приятели и Яша, а под ней, под взятым из синагоги бархатным красным покровом с золотыми кистями, стояли Марго, Борька, его родители и раввин. Раввин что-то читал нараспев, Марго понимала плохо, мир вокруг казался зыбким, текучим, шатким, как бывает во сне. На груди под платьем она спрятала фотографию, единственную, что у нее была, и казалось, что от фотографии исходит тепло, почти жар. Когда раввин кончил читать и Борька раздавил завернутый в фольгу стакан, с песнями вошли в дом, где был накрыт стол. Марго ускользнула в ванную, отвернула край выреза, заметила на груди под фотографией розовое прямоугольное пятно и засмеялась сквозь слезы.
В начале апреля Борька вдруг попросил:
– Слушай, тут приезжают люди, их надо поводить по Иерусалиму, а у меня совершенно нет времени.
– Какие люди?
– Из России.
– Почему их нужно куда-то водить?
– Это полезные нам люди, – уклончиво ответил он. – Поводишь?
– Есть же профессиональные экскурсоводы, очень хорошие, – удивилась Марго, успевшая многих услышать в своих иерусалимских прогулках.
– Есть, – согласился он. – Но было б лучше, если бы ты. Я тебе дам полный маршрут.
– Ты хочешь меня выгулять таким странным образом?
– И это тоже. Но я на самом деле предпочитаю не вмешивать экскурсоводов. По разным причинам.
«По разным причинам» – это была ключевая фраза. После нее расспрашивать было бессмысленно и бесполезно.
– Не надо мне маршрута, – сказала Марго, – я сама знаю.
– Их нужно забрать из Тель-Авива. Возьми машину.
– Но я еще ни разу не ездила в Иерусалим.
– На первом шоссе трудно заблудиться.
– Нет, – сказала Марго. – Если уж я их веду, то мы поедем поездом и ходить будем ногами. И мне нужно три дня, чтобы подготовиться.
Полезных людей было двое. Оба среднего роста, неприметно-приятной наружности, с темными, коротко стрижеными волосами, в солидных серых костюмах, удивительно бесцветные, словно прозрачные. Различала их Марго по голосам: у одного был глубокий сочный баритон, у другого неприятно резкий сухой тенор. Ходить они умели, слушали внимательно, смеялись в правильных местах и вообще были бы идеальными туристами, если бы не ощущение, что она сама и ее рассказы – не более чем повод к чему-то или способ добиться чего-то.
Вечером они пригласили ее в ресторан, Марго привела их в крошечный ресторанчик в самом центре Маханей Иегуда, главного иерусалимского рынка, и полчаса под рыночный шум и гам развлекала иерусалимскими историями, старательно не замечая их скептических переглядываний. Только когда принесли храйме, когда оба попробовали и баритон восторженно причмокнул, она спросила, нравится ли.
– Мм-м, – сказал баритон. – Божественно.
Тенор молча кивнул, подтверждая.
– Первое израильское правило, – засмеялась Марго. – Не суди о ресторане по тому, как он выглядит.
– Слушайте, у вас такой превосходный русский, – сказал баритон. – Вы недавно приехали?
– Я филолог. Даже писатель в некотором роде, – сказала Марго и осеклась.
– Писатель? – оживившись, спросил баритон.
– Бывший. Это было давно. Хотите кофе?
– Хочу. А в каком жанре вы пишете?
– Писала. Для детей. В той жизни. Пойдемте, кофе мы будем пить в другом месте. Кстати, рекомендую к кофе сфиндж.
– Это что такое? – спросил тенор, но баритон перебил:
– Может, я вас читал, как ваши книги называются?
– Сфиндж – это такой пончик с дырочкой, из очень вкусного теста. Марокканское блюдо.
– Почему вы все время увиливаете от ответа? – удивился баритон. – Вам неприятно об этом говорить?
– Все это дела давно минувших дней, к чему ворошить старое.
– И все-таки?
Марго взяла из протянутой тенором пачки нужную сумму, расплатилась, встала из-за стола.
– И все-таки? – повторил баритон.
– У меня вышла только одна книга.
– Какая?
– «На холме и под холмом», – понимая, что он не отстанет, пробормотала Марго.
– Но позвольте, я ее прекрасно помню, только автором там значится… э-э-э… вспомнил. Бородина, Бородина Мария или Марина.
– Маргарита. Это мой псевдоним, – неохотно сказала Марго.
– Между прочим, прекрасная книга, подарил ее племянникам, но и сам прочитал с удовольствием. И что же, вы с тех пор больше ничего не написали?
– Почему вас это так интересует? – не выдержала Марго. Прозвучало резко, и она добавила на всякий случай: – Пожалуйста.
– Еврейская тема меня всегда интересует, – сказал он, и тенор хмыкнул насмешливо. – Так что же, есть у вас что-нибудь в загашнике?
– Я не уверена, что вам это будет интересно.
– А вы дайте мне почитать.
Всю дорогу в Тель-Авив он расспрашивал Марго о книге и уговаривал дать ему почитать. Всю дорогу из Тель-Авива домой она жаловалась Борьке. Борька сначала хмурился, потом засмеялся, сказал:
– Ладно, попрошу его, чтобы не приставал.
Марго замолчала и молчала до самого дома. Молчала и дома. Молча приготовила ужин, молча вымыла посуду и уселась на балконе с сигаретой. Борька завалился на диван с книжкой, но она все время чувствовала на себе его взгляд поверх книжки, внимательный и печальный.
На второй день она повела гостей по своим любимым местам. От мельницы, через Мишкенот Шаананим и Ямин Моше к ИМКА, к Русскому подворью, оттуда в Нахлаот, в кружение по узким улочкам под затянутыми зеленью балконами и арками, под гранатами и лимонами, под бугенвиллеей и жакарандой. Из кафе и пекарен пахло свежим хлебом и пряностями, в синагоге басовито гудели молитву, на углу скрипач наяривал «Хава Нагила», притоптывая ногой для большей ядрености. Сидящие на лавочках в крошечных сквериках смуглые большеглазые старики с длинными пейсами, заплетенными в тугие косички, смоляно-черные или седые, провожали их долгими взглядами. Гости крутили головами, баритон спросил, можно ли сфотографировать стариков, Марго перевела, самый старый, белоснежно-седой, равнодушно-величественно кивнул. Тенор больше фотографировал цветы, деревья, дома. Вечером, когда Марго провожала их до гостиницы после чолента и тейгелах в тель-авивском «Сендере», баритон сказал задумчиво:
– Хотел бы я так вжиться в чужую страну.
Тенор хмыкнул, Марго промолчала.
В последний день они гуляли по Масличной горе, ходили по храмам и монастырям, оттуда спустились в Гефсиманский сад, внизу их ждал Борька. В светлых быстротечных израильских сумерках, перед самым закрытием, они были в саду почти одни, только пожилая пара истово молилась, стоя на коленях в углу, да монах-францисканец в коричневом хабите, подвязанном белой веревкой с тремя традиционными узлами, стражником стоял у стены. Древние оливковые деревья, серебристо-седые, с толстыми стволами, похожими на
