клубки переплетенных змей, едва слышно шелестели листьями, крошечные зеленые шарики вызревающих маслин покачивались на ветках, городской шум едва доносился из-за каменной стены. Время исчезало, растворялось на глазах. Марго рассказывала о странном бородатом человеке в длинной белой рубахе и темной накидке, что молился ночью в этом самом саду две тысячи лет назад, бродил меж этих самых деревьев, сидел на этой самой земле. Рассказывала, что оливы не умирают, просто новые побеги, новые поросли приходят на смену старым, вытесняют их, замещают, и дерево продолжает жить. Рассказывала о храме под печальным названием «Моление о чаше». Все трое слушали, не задавая вопросов, и было совершенно непонятно, слушают они или думают о своем, о вечном, о чем только и дóлжно думать людям в этом саду.
Когда она кончила говорить, они еще некоторое время молчали, и Марго дернула Борьку за рукав, чтобы сказал что-то, дал знак. Он покрутил головой, словно освобождаясь, сбрасывая невидимые путы, потом прошептал:
– Послушай, я сейчас что-то понял.
– Что?
– Кажется, ты нашла себе профессию.
Ответить она не успела, тенор спросил:
– Но это же не ваш Бог, не еврейский?
– Не еврейский, – согласилась Марго. – Для евреев он и не Бог вовсе. Просто часть мировой культуры, огромная прекрасная часть.
– А вы в Бога верите? – поинтересовался баритон.
– Я агностик. Мне кажется, что человек не может знать ответа на этот вопрос. Не может и не должен. Но если Бог есть, то он один для всех. Не может быть отдельного бога для индусов, для евреев, для китайцев. Мир един – и Бог един. И неважно, как его зовут, Яхве, Аллах или Судьба.
Он крякнул, но ничего не сказал. Борька за его спиной показал ей большой палец.
Обратно в Тель-Авив машину вел Борька. Марго вышла недалеко от дома, баритон выскочил следом, еще раз поблагодарил, поцеловал ей руку. Через два дня Борька сказал, что они уехали.
Вдруг позвонил Арье. Они не виделись со свадьбы, но изредка перезванивались. В последние три месяца он исчез, и Марго мучила совесть, что никак она до него не доберется. Он лежал в больнице, просил приехать. Она отменила все дела и поехала в Хайфу.
– Моя бывшая жизнь схватила меня. Я хотел смотреть опять на ваше лицо. Как вы живете? – сказал ей высохший, похожий на мумию старичок, лежавший на больничной койке. От Арье в нем оставался только голос.
Изо всех сил стараясь не плакать, Марго рассказала, как живет.
– Я искал дальше, – сказал он ей. – Я нашел важный факт. Я хотел смотреть его вместе с вами. Но теперь вы будете смотреть одна.
Марго не выдержала, разревелась. Он ухватил ее за руку скрюченной птичьей лапкой, протянул клочок бумаги, велел:
– Плакать ни варто. Надо удалять печаль. Будете читать, когда я уйду в свой мир.
Через три дня он умер. Возвращаясь с кладбища, Марго достала из бумажника его записку, поехала по указанному адресу, вышла из машины, свернула налево, прошла метров пятьдесят по переулку, уперлась в параллельную улицу и встала, не понимая. Потом подняла глаза на указатель с названием переулка.
«Улица Якова Даяна (Рихтера), уроженца Белоруссии, павшего в боях за независимость государства Израиль», – было написано на указателе. Она покачнулась, ухватилась за столб с указателем. Из дома напротив выехал на велосипеде мальчишка лет шести-семи, начал ездить туда-сюда по переулку, с каждым разом подъезжая все ближе к ней. Она села на бордюр под указателем, глотнула воды из бутылки.
– Ты в порядке? – спросил мальчишка, остановившись напротив.
– Это улица моего дяди, – сказала она ему. – Представляешь, улица моего дяди.
– Неправда, – возразил он, – это улица моего дедушки.
Эпилог
– Сегодня у нас в студии интересный гость, точнее, гостья, – сказала ведущая и широко, приглашающе улыбнулась. – К нам пришла писательница Маргарита Бородина. Маргарита Алексеевна, вы автор нашумевшей книги «На холме и под холмом», по которой был снят одноименный фильм. Расскажите, где вы сейчас живете, чем занимаетесь.
– Я живу в Израиле, работаю экскурсоводом.
– Вот уже много лет о вас ничего не слышно. Связано ли это с вашим отъездом в Израиль или есть какие-то другие причины вашего продолжительного творческого молчания?
– Я хочу рассказать вам очень интересную историю, – стараясь говорить ровно и не слишком быстро, сказала Марго. – Двадцать лет назад я узнала, что я – приемная дочь. Мои биологические родители были евреями, вся моя семья и со стороны матери, и со стороны отца была уничтожена нацистами. В попытке найти хоть каких-то родственников я поехала в Белоруссию, где встречалась с очевидцами ужасов, творимых там нацистами вкупе с частью местного населения.
– Маргарита Алексеевна, – попыталась перебить ведущая, но Марго не остановилась, продолжила упрямо:
– С частью местного населения. И вот там, в Белоруссии, совершенно случайным образом мне в руки попал дневник пятнадцатилетней девочки, Рины Краверской.
– Вы хотите сказать, что эта девочка стала героиней вашей знаменитой повести «На холме и под холмом»? – быстро спросила ведущая, явно довольная тем, что разговор возвращается к книгам.
– Нет, – медленно, громко и четко и сказала Марго, незаметно, в кармане, сжимая в кулаке тоненькую серебряную палочку. – Я хочу сказать, что книгу «На холме и под холмом» написала Рина Краверская, четырнадцатилетняя еврейская девочка, сожженная нацистами. Я всего лишь слегка отредактировала ее дневник и считать себя полноценным автором никак не могу. Но мне тогда казалось, возможно, ошибочно казалось, что другого способа издать ее дневник не было.
У ведущей расширились глаза, оператор за камерой смотрел на Марго, раскрыв рот.
– Вина перед этой девочкой много лет тяготила меня, и я решила исправить совершенную несправедливость, написав продолжение, книгу «За холмами». Она была издана пять лет назад под именем Рины Краверской, – так же ровно и четко продолжила Марго. – Эта книга, насколько мне известно, тоже пользуется определенной популярностью, и это прекрасно, поскольку позволяет необыкновенно талантливой девочке, которая могла стать замечательной писательницей, появиться в русской литературе. Надеюсь, она в ней останется.
За камерой возник солидный усатый человек в костюме и при галстуке. Он отчаянно махал руками, делая ведущей некие таинственные знаки. Ведущая смотрела на него зачарованно. Марго откашлялась, ведущая вздрогнула, перевела взгляд на Марго, спросила:
– Маргарита Алексеевна, я бы хотела уточнить, правильно ли я вас поняла. Вы утверждаете, что книга «На холме и под холмом» написана не вами, а некоей Риной Краверской, погибшей в пятнадцать лет от рук нацистов. А книга «За холмами», которую многие считали сиквелом, – она выговорила с удовольствием звучное модное слово, – на самом деле написана вами
