Косовский есть мое имя в Израиле. Эта барышня на карточке есть моя жена. Последующая жена. Через два года. Потом нацисты ее убили. Когда кончилась война, я принял намерение найти ее семейство, но не смог. Я немного предался унынию, долгое время. Но я встретил вас и возродил надежду.
Марго бросила быстрый взгляд на фотографию, все еще лежавшую на столе, на белой бумажной салфетке. Он протянул левую руку, взять фотографию, свободный рукав широкой футболки сполз до локтя. На жилистой руке в старческих веснушках тонко, машинно, глубоко под кожу был вколот шестизначный номер. Она знала, что это за номер, такой же был у старика, приходившего в школу в День Победы с рассказом о зверствах нацистов в Маутхаузене.
– Да, – сказал он, заметив ее взгляд. – Але меня не убили, а ее убили. Вы есть копия моей жены, вы должны быть родная семья. Напишите мне все ваши фамилии для всех своих близких из семьи. Я буду искать. У меня есть сильные друзья в высоких местах.
Официант принес свежий кофе, старик что-то шепнул ему, и тот вернулся через пару минут с миской салата, корзинкой хлеба и фарфоровой мисочкой, в которой горой лежали рифленые кубики желтого крепкого масла. Было невероятно вкусно, и Марго не могла удержаться, все подкладывала и подкладывала себе на тарелку салат, все мазала и мазала маслом свежайшие, теплые еще хлебные ломти. Старик наблюдал за ней с удовольствием, заметил:
– Кто хорошо кушает, тот есть хороший работник.
Потом спросил:
– В Израиле вы одинока?
– У меня есть друг детства, – ляпнула Марго, и тут же пожалела.
– Где?
– Я его еще не нашла.
– Как его имя? Я помогу вам найти его, – мгновенно отозвался старик.
Ну и пусть, подумала Марго, может, это и есть знак судьбы, может, для этого мне и послан этот Арье-Леопольд, чтобы помог найти, чтобы нашел.
– Дрейден, – вслух сказала она. – Борис Дрейден, тридцать три года.
Всю следующую неделю старик на пляже не появлялся. Поначалу Марго ждала, потом сердилась, к концу недели начала беспокоиться, не случилось ли чего. Но через неделю он появился, поставил рядом с ней свой шикарный стул, сел и сказал:
– Вечер добрый, Рина. Есть новость плохая и хорошая.
– Давайте плохую, – попросила Марго, и он засмеялся:
– Русские любят плохое.
– Я не русская.
– Прощения просим, – смутился он. – Я должен говорить советские. Плохая новость есть, что мои высокие друзья не нашли вашей семьи. Может быть, они есть под другим именем, тогда это невозможно искать.
– А хорошая? – очень тихо, чтобы он не услышал, как дрожит голос, спросила Марго.
– Ваш друг детства есть известный моим друзьям человек. Он живет в Тель-Авиве. Вот это есть его адрес.
Марго взяла зеленый маленький квадратик, засунула, не читая, в сумку.
– Я должен уехать на лечение, – сказал Арье. – Потом я буду возвращаться и звать вас в гости.
Марго поблагодарила, попрощалась и пошла домой. Дойдя до своего общежития, так почти все называли между собой центр абсорбции, она уже знала адрес наизусть.
II
Дерево было старое, с толстым стволом, скрывавшим ее почти целиком, с раскидистой густой кроной, зонтом защищавшей Марго от солнца. Она стояла под этим деревом уже полчаса. Улица была та, и дом был тот, и оставалось пройти десять метров, войти в подъезд, подняться на четвертый этаж – она уже выяснила, что этаж был четвертый, – и позвонить в дверь. Но было страшно, очень страшно, и ноги не слушались ее.
Из подъезда вышла растрепанная молодая женщина в пижаме и шлепанцах, с невнятной собакой на поводке. Вышел сурового вида старик и медленно пошел вдоль тротуара, сердито постукивая красивой черной тростью. Выбежали два мальчишки и промчались мимо дерева, о чем-то весело перекрикиваясь на бегу. Вернулась женщина с собакой, Марго все стояла. Вышла ухоженная, кудрявая до невозможности старушка с сумкой на колесиках, сложила сумку в багажник маленькой канареечно-желтой машинки и лихо укатила. Тут же на освободившееся место въехала другая машина, длинная и плавная, как тигр, поворчала, торкаясь туда-сюда, устраиваясь поудобнее, и затихла. Дверь распахнулась, из машины вышел высокий мужчина в темных очках. Это был Борька.
Она узнала его мгновенно, со спины, еще до того, как он захлопнул дверцу машины и выпрямился. У этого мускулистого, загорелого, коротко стриженного человека с точными скупыми движениями не было ничего общего с тощим, вихрастым разболтанным Борькой, которого в школе дразнили «мельницей». И все-таки это был Борька, и она его узнала.
Он был один, и он был близко, в десятке шагов, и все складывалось замечательно, и надо было бежать к нему или хотя бы окликнуть его, но ни бежать, ни окликнуть она не смогла, просто стояла и смотрела на него, подняв на лоб темные очки, чтобы лучше видеть. Он открыл заднюю дверцу, забросил за плечо большую сумку, модную, черную с красным крестом, знакомым жестом ото лба к затылку провел по волосам.
– Бобрик, – шепотом, с трудом складывая звуки дрожащими губами, сказала Марго. – Бобрик.
После десятого класса, после того как стало ясно, что в институт он не поступил, Борька вдруг побрился наголо, объяснив Марго, что если уж его возьмут в армию, то он предпочитает совершить этот акт насилия самостоятельно. В армию его не взяли, у него обнаружился какой-то редкий сердечный порок. Семья всполошилась, нашла знакомых врачей, которые диагноз подтвердили, но операцию делать отсоветовали. Когда Марго спросила его, чем дело кончилось, он засмеялся и сказал: «Если уж, то не тут, а там», с такой точностью передав интонации старого бабушкиного приятеля Вениамина Борисовича, что Марго тоже засмеялась, хотя на душе у нее было неспокойно.
Волосы он больше отращивать не стал, так и ходил с густой короткой щетиной, и Марго прозвала его Бобрик. Ему нравилось, почему – она никогда понять не могла, но в самые близкие их мгновения только так она и называла его.
Человек у машины вдруг резко выпрямился и повернулся. Теперь он смотрел прямо на нее, и, словно в прежние далекие времена, она читала его лицо как книгу: недоверие – изумление – смятение – радость.
Она вышла из тени, он сделал неуверенный шаг навстречу, остановился и вдруг сорвался, побежал к ней, смешно, как Петрушка на пружинке, подпрыгивая на каждом шаге.
В девятом классе он победил на школьных соревнованиях по бегу, и физрук сказал ему:
– У тебя, Дрейден, пружинность хорошая, можно сказать, повышенная, и скорость отличная. Далеко можешь пойти, если дурака
