жила между делом, как огонь в очаге. Клер сидела у окна и перебирала какие-то нитки, делая вид, что занята. Но глаза её цеплялись за Лорана как за спектакль. — Ты снова с лесом? — спросила Анна, кивая на свёрток. — С лесом и с праздником, — ответил Лоран и поставил горшочек на стол. — Попробуй. Она попробовала майонез — сначала осторожно, потом глубже. Её лицо не смягчилось, нет. Оно стало сосредоточенным, как у человека, который привык оценивать не «вкусно-невкусно», а «работает-не работает». — Это нежно, — сказала она наконец. — И жирно. Люди это любят. — И это легко делать, — ответил Лоран. — Если рука набьётся. Я покажу. Но рецепт — твой, если ты держишь слово про пять процентов и про город. Анна усмехнулась. — Ты торгуешься, как купец. — Я учусь выживать, — спокойно сказал Лоран. — И учу тебя зарабатывать. Клер подползла ближе и ткнула пальцем в хлеб. — Можно мне? — спросила она, не глядя на мать, а прямо на Лорана. Анна уже открыла рот, чтобы сказать «нет», но Лоран опередил. Он намазал тонкий слой, протянул девочке. — Чуть-чуть, — сказал он. — Это сильный вкус. Клер попробовала, прищурилась, потом вдруг просияла. — Как… как мягкое облако! — выдала она серьёзно. Анна фыркнула, но в глазах мелькнула улыбка — быстрая, как вспышка. — Она придумывает, — сказала Анна, будто оправдываясь. — Она чувствует, — спокойно ответил Лоран. — Это разное. Анна посмотрела на него внимательно, словно пытаясь понять, откуда в нём это — спокойная уверенность рядом с ребёнком. Такой уверенности у местных мужчин она, видимо, не видела. — Ты говорил про пасту, — сказала она, возвращая разговор на землю. — Я подумала. У меня есть мука. Не лучшая, но есть. И есть яйца. Ты покажешь? — Покажу, — кивнул Лоран. — Но не сегодня. Сегодня я хочу услышать про город. Анна вздохнула и опёрлась о стол. — В городе у меня есть двоюродный брат, — сказала она. — Он держит лавку. Не богатую, но честную. Если ты придёшь от меня, он выслушает. Я могу написать письмо. — Напиши, — сказал Лоран без лишних эмоций, но внутри он отметил: это не просто помощь, это вход. — И ещё, — добавила Анна, будто нехотя. — Есть одна портниха. В городе. Если тебе нужна одежда не как у крестьянина… она умеет. Но дорого. Лоран кивнул. — Пока мы перешьём старое. Но мне важно знать, что выход есть. Анна посмотрела на него пристально. — Ты слишком много планируешь, Лоран. — Если не планировать, тебя планируют другие, — спокойно ответил он. Она помолчала, затем достала бумагу и начала писать, пока Клер елозила вокруг, пытаясь заглянуть. Лоран стоял и смотрел на её руки. Не влюблённо. Оценочно. Руки у неё были сильные, ловкие, чистые. Для таверны это редкость. Значит, она уважает дело. Когда письмо было готово, Анна протянула его. — Держи. И помни: пять процентов — это если ты не исчезнешь. — Я не исчезаю, — сказал Лоран. — Я строю. Клер внезапно схватила его за рукав. — А ты правда знаешь, где волки? — спросила она шёпотом. Лоран наклонился к ней. — Волки знают, где ты, — сказал он серьёзно. — Поэтому ты не ходи одна. Клер округлила глаза и быстро кивнула. Анна услышала, нахмурилась. — Ты её пугаешь. — Я её берегу, — ровно ответил Лоран. Анна хотела возразить, но не нашла слов. Лоран забрал письмо, попрощался и вышел. Дорога домой была тише. В голове Лорана складывалось новое: у него есть хозяйство, есть рабочие руки, есть продукт, есть канал. Всё ещё шатко, но уже не пустота. Дома он сразу спрятал письмо в сундук, подальше от огня и случайных глаз. Потом подошёл к маленькому зеркалу и снова посмотрел на своё молодое лицо. Привести себя в порядок — не роскошь. Это защита. Он достал ткань, которую Мария оставила, и набросал на ней простейший узелок, помечая, где будут карманы. Потом нашёл старую деревянную коробочку, положил туда немного соли и крошку трюфеля — как напоминание о запахе, который должен стать их деньгами. Перед сном он вышел во двор. Ночь была влажной, но уже не такой враждебной. Он вдохнул и вдруг отчётливо понял: пахнет не только дымом и землёй. Пахнет возможностью. Он посмотрел на высохший виноградник, где теперь будет улиточник и трюфельная земля. Посмотрел на сарай, который Реми начал спасать. На загон, который выдержал козий удар. И сказал себе тихо, без пафоса: — Завтра мы пойдём в город. Ему ещё предстояло решить, как выйти из деревни так, чтобы их не остановили долги, как показать письмо, не выдать себя лишним словом, как не дать людям унюхать трюфель раньше времени. Но впервые с момента, когда он открыл глаза в этом доме, Лоран не чувствовал себя чужим предметом в чужой эпохе. Он чувствовал себя человеком, который снова берёт контроль — не силой, а умом.
Глава 4.
Глава 4.
Город, который пахнет деньгами
Лоран вышел ещё в темноте — не из геройства, а из расчёта. Утренний путь короче, если идти до того, как проснутся ленивые языки и начнут считать чужие шаги. В деревне каждый взгляд — как крюк: цепляет и не отпускает, пока не вытащит из тебя объяснение. А объяснений у него не было. Была цель. Он надел то, что Мария успела подправить за ночь: рубаха стала свободнее в плечах, шов подмышкой не резал кожу при каждом движении, на жилете появился первый карман — кривоватый, но настоящий. Мать, привычно ворча, выдала ему чистую тряпицу, кусок хлеба и маленький свёрток с сыром — козьим, мягким, ещё тёплым от вчерашнего молока. Пьер принёс палку-посох и предложил идти вместе: старик умел молчать, а молчание в дороге стоило дороже песен. Мать проводила Лорана до ворот и остановилась. В полумраке её лицо казалось резче, чем днём: скулы, морщины у рта, глаза, в которых давно поселилась тревога. — Не лезь на рожон, — сказала она тихо, будто боялась, что даже воздух услышит. Лоран кивнул. — Я не лезу. Я считаю шаги. Она хотела сказать что-то ещё, но только махнула рукой — коротко, почти сердито. И это было её способом благословить: без объятий, без нежностей, зато честно.
