город. И только потом — всё остальное.
Лоран дошёл до дома уже за полночь. Небо было низкое, тёмное, без звёзд, и от реки тянуло влажной прохладой. В другом времени он любил ночной Лион — мягкий свет витрин, ровный гул города, обещание кофе на рассвете. Здесь ночь была другой: плотной, как мокрая шерсть, и в ней слышались не машины, а дыхание земли, шорохи, осторожные шаги мелких зверей за изгородью.
Во дворе пахло свежей стружкой — Реми оставил после себя запах работы, и он был неожиданно приятным: смолистый, чистый, без гнили. Лоран тихо прошёл мимо загона. Коза спала, поджав ноги, и даже не подняла голову. Это была маленькая победа, которую никто не праздновал. В доме горел слабый огонь. Мать не спала — конечно же. Она сидела у очага, закутавшись в платок, и смотрела на угли так, будто пыталась выжечь взглядом завтрашние долги. — Ну? — спросила она без приветствий. Лоран снял обувь, аккуратно поставил у стены, как делал всегда, даже когда никто не смотрел. Сел напротив, вытянул руки к теплу. — Договорились, — сказал он просто. — Пять процентов. И ниточка в город. Мать хмыкнула. — Пять процентов… — повторила она так, будто пробовала на языке новое слово. — Ты и правда торговец. — Я просто считаю, — ответил Лоран. — Это дешевле, чем плакать. Она подняла на него глаза. В них было недоверие, усталость и что-то ещё — слабая искра, которую она боялась признать. — А если она обманет? — Тогда я буду знать, что не стоит доверять, — ровно сказал он. — Но сейчас мне важнее не доверие, а движение. Мать хотела возразить, но вместо этого поднялась, подбросила в очаг полено и вдруг сказала: — Ты сегодня говорил с ребёнком так, будто… будто у тебя свои есть. Лоран не изменился в лице, только внутри что-то на секунду кольнуло — не боль, скорее воспоминание, как запах, который накрывает внезапно. — Были, — ответил он. И тут же добавил, чтобы не дать словам потянуть за собой прошлое: — Мне легче с детьми, чем со взрослыми. Дети не торгуются за правду. Мать посмотрела на него долго, но не стала спрашивать больше. Здесь умели молчать, когда чувствовали, что дальше будет не разговор, а яма. Лоран поднялся. — Завтра утром — улитки, — сказал он. — И трюфели. Пьеру надо объяснить ещё раз. Он мужик умный, но привычки сильнее ума. — А ты? — резко спросила мать. — Ты сам-то сильнее своих привычек? Лоран остановился на лестнице. Не обернулся сразу. — Я учусь, — ответил он тихо. Ночь он провёл беспокойно. Молодое тело требовало сна, но мозг не выключался: прокручивал последовательность действий, пересчитывал, раскладывал, искал слабые места. Он проснулся до рассвета, умылся ледяной водой, вытер лицо грубым полотенцем и поймал себя на том, что уже не морщится от запаха дыма. Плохой знак. Привыкание — это спасение и ловушка одновременно. Во дворе Пьер уже ждал. Старик стоял, по-военному ровный, руки спрятаны в рукава, глаза цепкие. Мария пришла чуть позже, с корзиной и узлом ткани. — Что принёс? — спросил Лоран. — Соль, — сказал Пьер и показал маленький мешочек. — Ты вчера говорил, что соль нужна для твоих… хитростей. Лоран кивнул. Соль здесь была не просто вкусом — она была инструментом и валютой. — Нужна, — подтвердил он. — И ещё нам нужны яйца. Есть? Пьер фыркнул. — У тебя вчера был соус. Сегодня яйца. Завтра ты потребуешь золото? — Я потребую результат, — спокойно ответил Лоран. — А яйца — это просто быстрый способ сделать то, что купцы и господа любят, даже если не знают названия. Мария поставила корзину на землю. — Я принесла иглы и нитки, — сказала она. — И кусок старой ткани. Посмотрим, что можно перешить. Лоран благодарно кивнул. Слова «спасибо» здесь расходовали экономно, но он всё же сказал: — Спасибо. Это важно. Мария внимательно посмотрела на него. — Ты говоришь иначе, чем раньше, — заметила она. Лоран не улыбнулся, но и не отмахнулся. — Раньше я не видел, сколько всего держится на нитке, — ответил он. — Теперь вижу. Он повёл Пьера к высохшему винограднику. Солнце ещё не поднялось, и земля была влажнее, чем днём. Это было хорошо: влажная земля легче отдаёт запахи, а трюфель — это прежде всего запах. — Смотри, — сказал Лоран, приседая. — Вот здесь круг. Пьер наклонился. — Круг как круг. Трава плохая. — Именно, — кивнул Лоран. — Это и есть знак. Земля здесь другая. Грибница меняет почву, трава слабеет. Внимание не к траве, а к границе: где начинается слабость и где заканчивается. Он провёл пальцем по поверхности. — Теперь ищем мелочи. Трещина. Бугорок. Камешек, который как будто выдавило. И нюхаем. Пьер скривился. — Нюхать землю? — Земля честнее людей, — ответил Лоран. — Она не врёт носу. Он вынул тонкую палочку и показал, как аккуратно прощупывать верхний слой. Не протыкать, а слушать сопротивление. Молодое тело Лорана не было ловким, как руки Реми, но у него было другое — терпение взрослого человека и память движения, которое видел сотни раз. — Нашёл? — спросил он через минуту. Пьер молчал, сосредоточенно ковыряя. — Тут мягче, — сказал он наконец. — Не ковыряй глубоко, — предупредил Лоран. — Нам важна сеть. Не трюфель один. Сеть. Пьер замер, прислушался к словам, словно впервые понял, что речь о живом. Кивнул. — Понял. Если порвём — больше не будет. — Вот, — сказал Лоран. — Ты не глупый. Ты просто жил так, что всё брали сразу, потому что завтра могло не быть. Пьер хмыкнул, но в этом хмыканье было согласие. — А как искать быстрее? — спросил он уже деловито. Лоран на секунду прикрыл глаза и увидел другую картину: лес Пьемонта, дружеский смех, собака, которая нюхает землю, и голос приятеля: «Трюфель — это терпение, друг. И нос». — Можно собакой, — сказал он. — Но у нас нет собаки и нет времени её учить. Свинья тоже может, но свинья сожрёт всё и разроет участок до костей. Так что пока — руками и носом. Пьер вздохнул, будто ему предложили таскать воду решетом. — Ладно. Будем носом. — И ещё, — добавил Лоран. — Никому не рассказывать. Ни соседям, ни на
