потирает их, глядя на меня. — Я согласен. Мне подходит.
— А ты не много ли на себя берешь? — вкрадчиво спрашивает Борис, поднимаясь.
Моментально он становится больше всех присутствующих и словно заполняет большую часть пространства собой.
Кир как-то странно жеманничает и поднимает взгляд. Мне этот взгляд не нравится!
— А чего такое? Я вполне согласен на такие условия. Девка отработает остаток долга. Продано!
— Да вы чего, — шепчу в полном шоке.
Руки дрожат, голос дрожит. Я перевожу взгляд с одного на другого.
— Не ты здесь решаешь. Мы вообще с тобой обговорим еще эту тему твоего бизнеса, — отрезает Борис, но Киру как будто вообще плевать. Он как-то странно смотрит на Бориса, криво ухмыляется. Между ними словно идет еще какой-то диалог, что недоступен мне и отцу.
— Это и мои деньги тоже, если не забыл. Там и моя доля имеется. Так что, — он разводит руки, пожимая плечами. — Девка мне, бабки тебе. Все честно.
— Этих бабок все равно не достаточно.
— Ну-у-у, это уже не мои проблемы. Со своей долей сам разбирайся. Ну грохни его, че… — Кир оглядывается на отца, тот делает шаг назад, — хоть душу отведешь.
Повисает тишина. Борис сверлит своим тяжелым взглядом Кира.
— Постойте, послушайте, — лепечет отец, делая еще шаг назад и глядя на кобуру Бориса. — Я все верну, только не горячитесь.
— Завали хлебало, — приказывает Борис. — Много говоришь.
— Да, болтает он много…
— Как и ты.
— … но я его предложение принимаю.
— Вот так, да?
— Послушайте, — встреваю я, поднимаясь. — Я же вам не разменная монета и не…
— Ты тоже помолчи, — отрезает Борис, оборачиваясь ко мне. Он прожигает меня взглядом, от которого у меня подгибаются коленки я сажусь обратно на стул. — Значит, так вот ты хочешь, да, Кир? — Борис проводит задумчиво рукой по щетине. — Бабки любыми средствами. Тебе бабки в приоритете, верно?
— Да, как собственно и всегда. Что тебя смущает в этот раз? — хмыкает Кир и смотрит на меня. — Она что ли?
— Прекрасно. Тогда я принимаю твое предложение, — сурово бросает Борис моему отцу. Словно кость псу… а для меня это приговор. — А твою долю я выкупаю, — он достает телефон, что-то в нем начинает сосредоточенно делать.
— Чего? — не понимает Кир, и улыбка спадает с его лица. — Что ты делаешь?
— Все, готово. Бухгалтеру потом не забудь напомнить, чтоб спрятала бабки.
— Ты че сделал? — Кир достает телефон. — Э, бля, какого хера?
— Такого. Теперь ты, — Борис пронзает отца острым взглядом синих глаз. Отец сглатывает, молча, кивает. — Те деньги, что ты оставался должен Киру, прощаю в обмен на Софью. Но мою долю ты до сих пор должен. Никакие другие способы отдачи долга меня не устраивают. Только деньги. Только наличка. Теперь всю сумму ты должен лично мне. Я понятно выражаюсь?
— Лис, блять, да ты ахренел! Так не честно блять!
Борис выгибает брови и переводит на Кира ироничный взгляд.
— Не честно? — губы изгибаются в ухмылке. — Три раза ха, блять. Я сказал, ты здесь ничего не решаешь. Пиздуй в тачку, дома мне выскажешь, что там блять у тебя в твоем мирке честно, а что нет. И готовь ответ за бизнес-хуизнес твой.
— Как же я тебя ненавижу, ублюдок блять, — Кир пинает стул.
Я вздрагиваю. Стул пролетает через всю гостиную и замирает у дивана. Кир в молчаливом бешенстве, широко шагая, вылетает из дома. Борис смотрит на моего отца.
— Не слышу ответа. Я понятно выражаюсь?
— Понятно, — хрипло выдает отец.
Только теперь я уже не знаю, могу ли считать его за отца. И я даже не знаю, кем он стал…
Нужно срочно достать телефон и позвонить Грише! Почему он до сих пор еще не здесь⁈
— Софью я забираю сейчас. У тебя три дня. И, — Борис поднимает указательный палец, мы с отцом замираем. — Это, сука, последний срок. Не находишь бабки, звонишь мне снова с каким-нибудь идиотским предложением, прячешься или не отдаешь долг вовсе… — он говорит спокойно, холодно, четко и вкрадчиво, словно забивает своим мощным голосом слова-гвозди в наш совместный гроб.
Он не заканчивает фразу. Ему и не нужно, итак все ясно.
Если отец не вернет деньги, он умрет…
Борис в очередной раз берет меня за локоть своей стальной хваткой, поднимает со стула, словно я ничего не вешу, и ведет вон из дома когда-то бывшего моим. Только тормозит на пороге, глядя на мои босые ноги, уже изрядно грязные. Я невольно поджимаю пальцы.
Он осматривается, рывком снимает с вешалки мою весеннюю ветровку, всучивает ее мне в руки и отрывисто произносит:
— Оденься. Не стой столбом.
Дважды меня просить не приходится. Я наскоро одеваюсь и мы выходим.
Я в полнейшем раздрае, совершенно не понимаю, что творится и что делать.
Меня только что мой отец предал. Продал. Пусть у него в конечно итоге не вышло то, что он задумал изначально, но даже сама мысль о том, чтобы откупиться мной…
Это конец.
Как это вообще возможно?
Мозг отказывается принимать те события, что происходят. Словно это большие куски сырого мяса, которые он не может переварить.
Интересно, может ли быть несварение от информации…?
Наверно, может.
Ведь отчего-то же меня тошнит. Хотя я даже не помню, когда последний раз ела. Не меньше суток назад точно… когда еще была последний раз дома? Нет. Перед тем, как все началось? Нет, я не успела. Там была работа, ссора с Гришей…
Кофе на обед в универе, точно! Это было последнее, что я ела. Ну, или пила… какая теперь уже разница…
Боже, о чем я думаю… Кофе, учеба. Теперь это все кажется таким далеким и незначительным, что даже смешно! На фоне того факта, что отец меня пытался продать! Кошмар!
Борис останавливается, по-прежнему держа меня за локоть, и я выныриваю из своих пространных размышлений. Он осматривается, выискивая кого-то. Я тоже невольно оглядываюсь. Ни в машине, нигде по близости нет Кира.
— Так, ладно, — Борис открывает переднюю дверцу. Я сажусь. Дверца захлопывается.
Двигатель рычит, Борис хмурится, я молчу, пытаясь согреться и собраться.
Мы едем в напряженной тишине.
И если бы напряженность можно было измерить, напряжеметр бы сломался. Хотя, возможно, это только я чувствую себя некомфортно. Борис вон едет себе, держа руль парой пальцев и явно думает о чем-то своем.
Ему-то хорошо, это не он должен. Это не его отец пытался продать. Это не у него жена не знает, где он и что он. Это не у него забрали его красивый дом, картины, барную стойку, чтоб она трижды пропала с
