мне захотелось остаться наедине с этой молодой женщиной, глядя на нее, я испытал страстное, непреодолимое желание.
Она улыбалась мне и я был счастлив.
И тут я совсем не понял, почему Эвелин вдруг резко помрачнела, улыбка сошла с её губ, розовые щёчки побледнели, сказала эту сухую речь и собралась уходить. “Хорошо хоть я успел обнять своих детей. У меня дети, они восхитительны! Лиам такой умный и важный, а Оливия просто удивительная! Ладно, я дома, разрешу все трудности, выясню все тайны.”
Роб и Дональд всё говорили, и говорили мне, а я сидел и мечтал о Эвелин. Как вдруг за дверью послышались тяжёлые шаги, и та распахнулась так резко, что солнечный свет дрогнул на стекле. Лорд Хокон вернулся — лицо его было мрачнее тучи, а в глазах горел сдерживаемый гнев.
— Йенн, — бросил он, не утруждая себя поклоном, — олень ты безрогий, ты что натворил!
Я обернулся к нему, сохраняя внешнее спокойствие, хотя внутренне уже напрягся.
— Что случилось? Говори, Хокон. Ты не из тех, кто ходит вокруг да около. И почему я олень, да ещё и безрогий.
Он шагнул ближе, так что свет из окна лег резкой полосой на его лицо.
— Ты бы поосторожнее выбирал слова, — сказал он резко. — Надо думать, кому и что ляпаешь. А безрогий, потому, что жена у тебя святая женщина и истинная леди.
Глава 14: Замок Маккена
Лорд Хокон.
Я, перекусив наспех и с тем особым нетерпением, какое охватывает человека, внезапно нашедшего цель, достойную всех его мыслей, оставил лорда Йенна в кабинете, сославшись на желание осмотреть замок и его окрестности. Йенн лишь рассеянно кивнул — мысли его были слишком заняты иным.
Я же, едва выйдя в коридор, стал расспрашивать встречных служанок о Саре. Девушки переглядывались, улыбались и, наконец, одна из них, понизив голос, указала путь:
— В крыле у старой башни, милорд. Там, где лаборатория леди Эвелин. Они нынче часто там вместе — что-то варят, считают, чертят… дивные у них занятия.
Слово лаборатория не удивило меня. В моем родовом замке подобные помещения были не редкостью: старые алхимические комнаты, аптекарские покои, залы для опытов и расчётов. Я знал, что за внешней странностью подобных занятий нередко скрывается ум и дальновидность.
Каменный коридор стал уже, свет тусклее. Воздух здесь пах не дымом очага, а травами, горячим воском и чем-то терпким, незнакомым. Я увидел нужную дверь — тяжёлую, дубовую, с коваными петлями, поднял руку, намереваясь постучать… и замер.
Дверь была приоткрыта.
Щель была узкой — не более толщины пальца, — но голоса изнутри доносился ясно. Сквозь щель я увидел леди Эвелин, склонившуюся над тиглем, и Сару, чье лицо в неверном свете масляных ламп казалось еще более одухотворенным. Я не собирался подслушивать. Клянусь честью, не собирался. Но имя мое прозвучало — и ноги будто вросли в каменный пол.
Я узнал голоса сразу.
— Так, так, так… — протянула Эвелин, отрывая взгляд от разложенных на столе листов и внимательно глядя на Сару. — Что это с тобой сегодня, дорогая? Ты словно солнцем опалённая. Щёки горят, глаза блестят… Сара, ты ведь что-то от меня скрываешь.
Сара вздрогнула, будто её застали врасплох, и тут же опустила глаза.
— Я… нет, Лин… то есть… — она запнулась, окончательно покраснев.
Эвелин улыбнулась — не строго, улыбка Эвелин…, в ней сквозило то светлое лукавство, что выдает женщину, чья интуиция уже опередила любые признания.
— Давай без «нет». Я слишком хорошо тебя знаю. Рассказывай. Немедленно.
Сара нерешительно подошла ближе, сцепила пальцы, словно ища в них опору.
— Это было… в саду, — начала она тихо. — Я собрала ромашку и лаванду … и там… там… лорд Хокон.
Эвелин приподняла бровь, но не перебила.
— Он… он подошёл сам. Сначала просто спросил, как растут деревья, — Сара слабо усмехнулась. — А потом вдруг сказал, что никогда не видел, чтобы сад выглядел так… живо. Сказал, что здесь всё дышит.
— И? — мягко подтолкнула Эвелин.
— А потом он посмотрел на меня так, будто… будто я тоже часть этого сада, — слова давались Саре с трудом. — Я растерялась. Он говорил вежливо, сказал, что рад знакомству. И… начал говорить, что я ему нравлюсь, что красивее меня нет… так красиво говорил… — она замолчала, собираясь с духом, — и что хотел бы поговорить со мной ещё.
«…там был лорд Хокон…»
Так вот как это звучит — моё имя в её устах, подумал я с неожиданным теплом в груди.
Я слушал, затаив дыхание, и с каждым словом во мне росло странное чувство — не тщеславие, нет. Скорее удивление. Я привык, что обо мне говорят иначе: как о наследнике, как о владельце земель, как о человеке с холодным взглядом и твёрдой рукой. А здесь — я вдруг оказался всего лишь мужчиной. Я пришёл поговорить. А остался слушать и подсматривать.
— А что же ты? — настойчиво продолжила спрашивать Эвелин.
— А я? Я говорю, не для вас мама ягодку растила и что я себя не на помойке нашла, чтоб ему верить. Вот!
— Сара, ты что, так и сказала, не может быть, — неуверенно спросила Эвелин.
— Лин, но ты же сама говоришь всегда: скажи кто твой друг и я скажу кто ты. И я ему всё высказала, и про то где они и с кем отдыхали, вместо того чтобы ехать сразу домой. И про потаскушку Айрен, и чтоб ко мне не лез, и что розу нельзя рвать…. Вообщем всё ему высказала, вот!
— Так, давай по порядку. Лорд Хокон — сын лорда Эрика и племянник лорда Торберна. Так, Сара?
— Так. Но Лин…
— Сара, более благородных, честных и верных мужчин мы немного видели. Лорд Хокон один из них. Понимаешь?
— Ой, Лин, я не подумала, я так за тебя разозлилась, а тут он такой… Канареечка, и всё такое…, но я и выдала. А ты думаешь, что он… хороший? — Сара робко поинтересовалась у подруги.
— Надеюсь, что он достойный. А то ты там про канареечку говоришь и что за история с розой.
— Да понимаешь, он меня канареечкой называет, наверное имя не знает, а почему я канареечка — не знаю. А роза — он мне, представляешь, твою розу сорвал и подарить хотел.
— Я вижу, что и подарил, ведь это она у тебя сейчас.
— И ничего не подарил, я отказалась, а потом сама забрала, ну… на наше мыло, так ему и сказала.
— Сара… — Но больше Эвелин не могла сказать ни одного слова, она смеялась и
