кабинете Вайца в ту минуту, не усомнился: встревоженная Настя – явный предвестник катастрофы.
– Ян Олегович просит вас зайти. Срочно! – выпалила секретарша с порога.
– Иду! – сорвался с места Вайц.
– Да не вас. – Настя перевела дыхание и кивком указала на Лену. – Вас.
Выражение, которое появилось на лице Дмитрия Яковлевича, стоило бы запечатлеть в бронзе.
– Я… – Он нервно сглотнул, а потом встал и зачем-то вытянулся по струнке. – Я должен это увидеть. Пойдемте.
Глава 4
В кабинет шефа Лена шла не одна. Кобзев и Вайц сопровождали ее то ли как ангелы-хранители, то ли как конвоиры, то ли, что более всего соответствовало действительности, как понятые. Оба собирались воочию узреть чудо. И трудно было их в этом упрекнуть: сам Томский, который до вчерашнего дня видел Лену лишь в массовке на общих собраниях, не зная ни ее имени, ни, вероятно, должности, теперь вдруг требовал ее к себе, да еще так настойчиво, что сумел вывести из себя Настю, мисс офисная непоколебимость.
Нервозность воздушно-капельным путем передалась всей троице: у Насти подкашивались коленки, Вайц был бледнее обычного, хотя это, казалось бы, физически невозможно, а Никита хрустел пальцами, да еще так громко, что хотелось ему эти самые пальцы вырвать вместе с руками.
Пересекая приемную, Лена думала, что сильнее, чем с утра, Томский ее уже не удивит. Однако сюрприз, ожидающий ее за дверью, был сродни явлению мессии. Ян, мужчина ее мечты, самый прекрасный из когда-либо живших на этой планете, стоял на одном колене.
Лена остолбенела, прижала пальцы к губам, сдерживая рвущийся наружу визг безграничного счастья. Теперь дрожали не только колени, все тело будто свело судорогой, окатило неведомым доныне экстазом. Сердце сжалось, дыхание перехватило, перед глазами все поплыло.
– Ну, наконец-то… – Ян улыбнулся. – Я хотел вас кое о чем попросить… – Он поднялся, и все заслоны здравого смысла в Лениной голове сорвало напрочь.
Понимая, что еще немного, и она свалится в обморок от восторга, Лена кинулась к Томскому и повисла у него на шее.
– Да! – вырвалось откуда-то из глубины души. – Конечно же, да! Я выйду за вас! – Лена спрятала лицо у него на груди, чтобы никто не видел слез радости.
– Что?! – донеслось сверху.
Лена почувствовала, что кто-то взял ее за плечи и пытается оторвать от любимого. Неужто Вайц? Или Никиту переклинило от зависти? Кто вообще посмел испортить лучший момент в ее жизни?!
С трудом заставив себя разлепить веки, Лена увидела, что сладостное воссоединение влюбленных рушит вовсе не какой-нибудь злоумышленник, а сам Томский. Более того, выражение лица у него было далеко не влюбленным. В его глазах можно было прочитать массу самых разных эмоций: растерянность, смущение, недовольство и даже страх, но на любовь там не было и намека.
– Лена, вы в порядке? – Томский бережно, как сапер, обезвреживающий мину, отодвинул Лену от себя на безопасное расстояние.
– Я… но… как же… колено… – пробормотала она, утратив дар изъясняться связно.
– Я поднимал с пола ручку. – Ян продемонстрировал доказательство своих слов. – И уж точно не звал вас замуж.
Сзади раздался какой-то сдавленный звук, нечто среднее между чиханием и кашлем. Лена резко обернулась: Вайц и Никита стояли с непроницаемыми лицами, правда, у Дмитрия Яковлевича слегка подрагивала губа от еле сдерживаемого смеха.
– Не вижу ничего смешного, – нахмурился Томский. – И не припомню, чтобы я вас вызывал. Лена, присядьте.
Фетисовой ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Она слышала, как закрывается дверь за свидетелями несостоявшегося чуда, и догадывалась, что Вайца вот-вот накроет новый приступ хохота. Оставалось лишь надеяться, что это его и доконает, потому как иначе Лена никогда больше не осмелилась бы посмотреть ему в глаза.
О, как же она мечтала сейчас вновь стать Мухой! Девушкой, которую никто не замечает и о существовании которой Томский даже не подозревает. Позор жгучим ядом растекся по венам и разъедал Фетисову изнутри. Ей было уже наплевать на «Влюбителя», на этот бесполезный кусок кода и на судьбу «Романтики». Лишь бы только Ян уж поскорее уволил ее, и тогда она сядет в такси и уедет настолько далеко, насколько хватит сбережений.
– Я не сержусь, – донесся до Лены мягкий голос Томского. – Все-таки вы вчера сильно ударились…
Господи, ну зачем ты щадишь мои чувства?! Скажи прямо: «Ты долбанутая! Стукнутая! Черт, да тебя явно уронили еще в младенчестве!»
– Послушайте, я серьезно. Ну, посмотрите на меня.
Ты хочешь, чтобы я умерла от стыда? Прости, но это будет слишком мучительно.
– Лена! – не унимался Ян. – Считайте, что это приказ.
Она стиснула челюсти и усилием воли заставила себя взглянуть на шефа. В ушах тут же зазвучал ее собственный голос: «Конечно же, да! Я выйду за вас!» А что? Из этого выйдет неплохая эпитафия. «Она соглашалась выйти за каждого, кто уронил ручку». И если повезет, какой-нибудь голливудский продюсер даже заплатит ее родителям за права на экранизацию. Говорят, черные комедии сейчас в цене.
Томский смотрел на нее с жалостью, и это было обиднее всего.
– Вы слишком много работали, – сказал он тем тоном, каким обычно обсуждают пенсионеров за чертой бедности. Всю жизнь, мол, спину гнули, а теперь на хлеб не хватает. – Так дальше продолжаться не может.
А, вот и оно. Увольнение.
Давай, палач, будь милосердным. Сделай это быстрее.
– Вы хотите, чтобы я написала по собственному? – глухо спросила Лена.
– Да что ж такое! – вздохнул Томский и откинулся на спинку кресла. – Кажется, у вас в привычку вошло додумывать за меня! Никто вас не уволит. Я же не сумасшедший выгонять человека, который так предан делу, что торчит в офисе ночи напролет.
– Тогда что?
– Два дня выходных. Сходите в спа, в театр, в ресторан… Я не знаю, развлеките себя как-нибудь. Я не позволю, чтобы мои сотрудники гробили себя, как крепостные.
Лена горько усмехнулась. Спа! Интересно, он хоть раз заглядывал в зарплатные ведомости? Вряд ли, иначе знал бы, что у его сотрудников куда больше общего с крепостными, чем он себе воображает.
