контролем за трансфером Евы. В общем, подебажил баги нашей системы, чтобы наша эпическая операция не обернулась эпикфейлом.
– Гейм, по-русски изъясняться не пробовал?
– Короче, отследил я маршруты передвижения Евы.
– И? Что ты хочешь сказать? Какая-то предъява мне? Ты на что-то намекаешь?
– Ты о чем?.. А-а-а, нет. Ты не понял. Я не о том, что было после операции, я о том, что было до нее.
– Давай-ка изъясняйся конкретней, нам с тобой еще на совещание к Вепреву нужно успеть.
– Я не спешу, у меня сегодня дейоф[248]. – Геймер перешел на шепот: – В день операции Ева встречалась с главой MI-6 Саймоном Клайвом.
Кирилл пытался переварить услышанное, сохраняя спокойный ход мысли, и тоже перешел на тихий тон:
– Ну да. Она двойной агент. Встречалась с тем, кого давно знает и на кого работает. По легенде.
– Не будь слеп. Вы вместе после операции были. Она тебе что-нибудь говорила о встрече?
– Нет.
– Вот!
– Но она и не должна. Ее кураторы – смежники из леса[249].
– Кирилл, мы едва из-за нее не офакапились. Как можно верить Еве ака Пеплу, когда двойной агент Москвы ака Лондона встречается накануне нашей операции с главой враждебной разведки? Это вообще норм?
– Откуда мне знать, я же не двойной агент.
– Азохен вэй, товарищи бояре! Без обид, Кирилл, но ты должен доложить начальству…
– Иначе что?
– Иначе это вынужден буду сделать я. Нельзя быть таким доверчивым.
– Доверие того, кому я доверяю, означает мое доверие. Вепрев ей верит. Я верю Вепреву. Стало быть, верю Еве…
– Факты говорят о другом.
Ратников молчал, пытаясь разобраться в собственных ощущениях, что его самого больше всего триггерит: страстное чувство к Еве или муки совести от совершенного им предательства Веры, усиленные конфликтом с дочерью; уязвимость из-за возникшей близости с Евой или иррациональное доверие к ней; несанкционированный контроль Геймера за Домбровской (а значит, и за ним, Ратниковым, со всеми вытекающими последствиями!) или необходимость доложить о ситуации Вепреву – своему командиру и отцу трагически ушедшей Веры; наконец, загоняемый глубоко внутрь страх, что Геймер может оказаться прав. Выбор был сложный. Беспокоило все.
– Ты прав, Гейм. Но исключительно в том, что об этой ситуации я обязан доложить Вепрю. Я это сделаю. Спасибо, что предупредил.
Кирилл пожал руку Геймеру, расплатился и пошел на работу. Впереди вместо заслуженного отдыха после спецоперации маячил сложный день.
Глава 90
Все смешалось в доме Ратниковых
Без ошибок не прожить на свете,
Коль весь век не прозябать в тиши.
Только б, дочка, шли ошибки эти
Не от бедности – от щедрости души.
Юлия Друнина
День не задался с утра, и на совещание к Вепреву Ратников ехал в мрачном расположении духа. Даже малоприятный и сулящий возможные неприятности разговор с Геймером не внес такого душевного разлада, как эмоциональное выяснение отношений с Катей, случившееся часом ранее.
По традиции многих московских семей драматический разговор произошел на кухне. Катя встала раньше отца и, пытаясь справиться с клокочущими эмоциями, принялась готовить омлет с томатами и сыром. Справиться с эмоциями ей было сложно. Слишком много их было.
Звуки шипящего масла на сковородке и запахи готовящегося завтрака разбудили и привели Кирилла на кухню. Катя, как прежде делала ее мама, положила в тарелку отца омлет, поставила стакан с апельсиновым фрешем, аккуратно сложила передник и села напротив, готовая к разговору.
А поговорить было о чем. Начала Катя издалека. Во-первых, она не могла понять, почему папа, которого не было с ней долгих одиннадцать лет, даже больше, учитывая его участие в СВО, внезапно – после тяжелейшей травмы и комы, не долечившись толком, – бросает единственную дочь, бабушку Аню, с которой едва не случился сердечный приступ, и без объяснения причин исчезает. Как сказал дедушка, папа отправился на миссию спасения. А чем плоха миссия спасения собственной семьи? Есть близкие люди, которым папа явно нужнее. И почему дед не запретил больному еще отцу куда-то ехать? Опять эти секреты, гостайны, спецоперации. Опять жертвой будет семья. Опять Кате и бабушке Ане ждать, переживать, плакать, мучиться бессонницей. Опять надеяться и верить, что сын и отец выполнит задание, спасется, вернется… А если не вернется? Тогда что? Как тогда жить? Без мамы, без папы, без дедушки Жени. С бабушкой Аней, оплакивающей сына и мужа, и с дедушкой Пашей, отправившим их на верную смерть?! Как так-то?
Кирилл молчал.
– Во-вторых, зачем за мной организовывать слежку? Да-да, следить! Зачем отпираться? Я все вижу и чувствую! – захлебывалась от возмущения Катя. – Зачем эта избыточная отцовская и дедушкина опека? Вам не нравится мой молодой человек? Или вы чего-то опасаетесь? Чего?! Москва же – одна из самых безопасных столиц мира по всем вашим мировым рейтингам!.. Зачем так со мной?
Катя на минуту замолчала, собираясь с мыслями о самом главном:
– И как можно предавать память мамы? Мама так тебя любила! Кто эта высокомерная женщина? Почему на нее у тебя есть время, а на меня нет? Где справедливость?!
Выговорившись, Катя умолкла. Ее душили слезы.
Кирилл сел рядом с Катей и обнял ее за плечи.
– Я очень любил и продолжаю любить твою маму. Смерть физически забрала ее у нас с тобой, но у нашей памяти отнять Верочку невозможно. Она навсегда будет твоей мамой и матерью моей любимой дочери. Но в жизни взрослого человека, переживающего потери, могут появляться люди, которые испытали подобную боль от потери любимого человека. Это сближает травмированных судьбою людей. Это не предательство маминой памяти. Это попытка взрослых людей, покалеченных войной, найти еще одну опору в жизни. И это нужно научиться уважать. Но все сказанное не отменяет того, что я тебя очень и очень люблю. А Ева тебе не враг и не соперник. Потому что к тебе у меня отцовские чувства и отцовская любовь, а к Еве – ты уже девочка взрослая, поймешь – чувства совершенно иные.
– Как же, иные! Сначала ты предаешь маму, потом предашь меня!
– Катюша, зачем так? Разве ко мне, как к отцу, и к Дане, как к твоему молодому человеку, ты испытываешь одинаковые чувства?
– Пап, что за кринжовый вопрос? Конечно нет!
– Вот! У меня тоже к тебе и Еве разные чувства. Этим я не предаю памяти твоей мамы и не предаю тебя. Однако если ты требуешь свободы от отцовского или дедова контроля, то почему бы не предположить, что у меня тоже должна быть свобода от твоего контроля?
