уныние.
– Но ты спас мне жизнь, – добавляю я и шутливо хлопаю его по плечу.
– Уй… оу.
– Прости. Забыла, какая на волчьей крови во мне силища.
– Все это очень мило, – говорит Рэйвен, – и греет мне сердце. Но нам определенно пора.
– О, не спешите уходить из-за меня, – раздается голос у меня за спиной.
И тут до меня доходит очевидный факт: мы только что расправились с Первой гвардией, но предводителя среди них не было.
– А еще лучше скажите, как насчет того, чтобы вообще никуда отсюда не уходить? – говорит Руфус, с широченной улыбкой выходя из-за деревьев.
32. Румспринга
Каждому рано или поздно предстоит решить: особенный он или нет? Творец ли он собственной истории или только хочет им стать? От этого во многом зависит счастье и удовлетворение – как ваше личное, так и окружающих. Принимайте решение мудро.
Кинет Кандариллион. О бытии и самости
СЭМ
Все мое тело напрягается, когда Руфус Адзури выходит из-за деревьев на поляну. Есть такое выражение «волосы встали дыбом». Так вот, я прямо чувствую, как вздыбились мои вены, словно остатки волчьей крови во мне рвутся наружу. Одет он точно так же, как три дня назад, когда убил Бет: тот же красно-золотой табард с синей окантовкой, те же черные бархатные перчатки. Даже сапоги те же самые; чую пятнышки крови Бет все еще на них, – это дар волчьей крови, напоминание о моей ярости. Распущенные волосы обрамляют это лицо с золотистым загаром. Крылья наполовину сложены за спиной, но я вижу длинную полосу светлой шерсти, что тянется по ним. Больше всего бросается в глаза выражение лица – взгляд человека, берущего от жизни все, что нравится, как с пиршественного стола. Взгляд того, кто с первого вздоха вжился в свою роль и кому не приходилось ни на секунду из нее выходить.
Наверное, и он меня видит такой же, как в тот последний раз. Только я уже не та. Совсем не та. Тогда волчья кровь лишь подпитывала во мне ярость и горе, перед глазами плясала картинка: искалеченное лицо Бет, ее переломанные кости. Но теперь я ее укротила. Во всяком случае, сражалась, когда она была во мне, и провела немного времени под ее опекой. И подобно тому, как она тогда открыла мне, насколько я была поглощена собой, теперь она шепчет, что гнев только заведет меня в тупик. Но что остается, когда отказываешься от гнева? Кто я без своей ярости?
– Маленькая служанка, маленькая служанка… – Руфус явно смакует эти слова. – Похоже, судьба сводит нас вновь и вновь. В прошлый раз я тебя не убил – ты владела информацией. А теперь что ты можешь мне предложить? Ничего. Боюсь, это значит, что теперь на кону твоя жизнь.
– Вот и славно, – говорю я, отпуская на волю волчью кровь.
– Видишь ли, Саманта, малышка Саманта из Пепельного переулка, я знаю, ты стремишься к большему. Ты не такая, как все, – сейчас я это вижу так же ясно, как и в день нашей первой встречи. Ты отличаешься от большинства своих жалких сородичей, копошащихся в грязи и покрывающихся морщинами, в то время как мы проживаем века в неизменном виде. Ты жаждешь взять жизнь в свои руки, быть хозяйкой собственной судьбы. Это желание даже вызывает во мне некоторую долю уважения. Только в итоге, боюсь, оно ни к чему не приведет. В конце концов, не благороднее ли принять себя таким, какой ты есть? Обрести утешение в том, чтобы никогда ничего собой не представлять?
– Ого, – отвечаю я, – ты, оказывается, философ. А я-то думала, простой мудак.
Он хохочет и еще сильнее выпускает когти.
– Как пожелаешь, маленькая служанка, могу быть и простым.
Я замечаю, как колеблются Мудрец и Джейкоб у меня за спиной, не зная, как поступить. Рэйвен пытается встать на ноги, но ее все еще шатает.
– Нет! – кричу я. – Я с ним разберусь.
– Сэм, это волчья кровь в тебе говорит, – возражает Мудрец.
– Нет. Это я.
Руфус ходит вокруг меня, расправив крылья и выпустив когти, улыбается. И тогда, как в нашей прошлой схватке, я бросаюсь вперед, замахиваюсь и целюсь кулаком ему в грудную клетку. И как прежде, его уже нет на месте – с неизменной ухмылкой на лице он предугадал мой удар и отпрыгнул назад, ожидая следующего движения. Я замахиваюсь еще раз, он вновь уворачивается.
– Опыт, – бормочет он.
Его замысел столь же очевиден, сколь и уныл. Сценарий нашей схватки никогда не изменится, и я тоже. Подыграю, почему бы и нет? Я удлиняю ногти до когтей и в нерешительности рассекаю ими воздух. Драться на когтях? Или все-таки на кулаках? Времени на раздумья в обрез. Делаю выпад, имитирую удар и, зная, что он помнит этот прием с прошлого раза, в последний момент уклоняюсь вправо. Однако он предвидит и это, хватает меня и с силой швыряет на землю, затем вгоняет кулак мне в грудь. Дыхание перехватывает, но я успеваю откатиться в сторону – острый как лезвие бритвы край крыла не успевает меня задеть и вонзается ровно в то место, где я была долю секунды назад.
– А она кое-чему научилась, – произносит он, его восхищенный тон ранит меня сильнее, чем когти.
Я обдумываю следующий ход, но в этот момент он бросается на меня, исполняя в движении пируэты – каждый поворот сопровождается взмахом крыльев, смертоносным вихрем кожаных лезвий. Его скорость ошеломляет. Я успеваю отпрыгнуть, но края крыльев все же задевают меня и рассекают левую руку. Даже на крепкой волчьей крови кожа не выдерживает – порез глубокий. Должно быть, крылья невероятно острые. Пытаюсь нанести ответный удар, когда он проносится мимо, но он слишком стремителен.
И тут я понимаю: хотя с последней нашей схватки я стала сильнее – больше волчьей крови, меньше нервной дрожи, – мне все равно до него далеко. Он натренирован. Мы не в сказке, где слабый побеждает. У меня нет преимущества. И нет времени его обрести.
Я прислушиваюсь к этому голосу – суровой правде волчьей крови, наполняющей мои вены роковым знанием. Затем приказываю ему умолкнуть. Пытаюсь размышлять, отбросив его беспощадную откровенность. Смотрю на свою кожу и перевожу взгляд на Руфуса. Перед нашей схваткой он явно выпил много волчьей крови, больше, чем любой из остальных гвардейцев. Но меньше, чем я. Не половину крови целого волка сутки назад. Моя кожа прочнее; она сильнее мерцает желтоватым светом, будто само солнце пытается вырваться наружу. Мерцание несколько поугасло с тех пор, как я наполовину
