виновного разрывали четыре лошади, бегущие каждая в своем направлении.
Уж лучше бы умереть. Анна не сомневалась, что это оказалось бы далеко не так болезненно.
– Очнулась. Боже ты мой… сейчас придется менять белье. Лежи, девочка, тебе нельзя двигаться, – донесся до Анны похожий на раскаты колокола голос.
Голос гулко отдавался в висках и затих после заключительного мощного аккорда, оставив после себя звенящую пустоту.
Анна одним рывком поднялась на кровати.
В комнате стоял густой сумрак, и очертания предметов лишь угадывались, но помещение явно было другим, гораздо меньше, и кровать оказалась уже не кроватью, а всего лишь пружинистым мягким матрасом, сладко пахнущим травами.
Голова слегка болела, но приступов тошноты, к счастью, не ощущалось.
– Страшный сон? – Охотник тоже сел на своей постели, очевидно разбуженный шумом. Анна обратила внимание, что он положил на пол какой-то предмет, который машинально схватил, едва пробудившись, – кажется, большой нож.
Жан мирно посапывал в своем углу.
– Да, сон, – тихо отозвалась Анна и после паузы, едва слышно добавила: – Наверное…
Но Охотник услышал.
– С тобой случилось что-то плохое там, в твоем мире, и ты думаешь, что умираешь, – проговорил он, не глядя на нее.
Сейчас, когда она не видела деталей, его профиль показался даже красивым, хотя, конечно, не таким изящным, как у Принца.
– Это очень больно, – пожаловалась девушка.
Она вовсе не собиралась откровенничать с этим грубым человеком, который дважды едва не отнял у нее жизнь и, безусловно, при необходимости без колебаний довершил бы свое дело, однако слова лились изо рта сами собой. Ей просто требовалось хоть с кем-то поделиться, слишком много навалилось на нее одну, и, как назло, рядом не видно никого заслуживающего доверия. В темноте вообще фактически никого не видно. И в этом тоже плюс – можно представить на месте Охотника кого-нибудь доброжелательного. Отца или хотя бы Даниэля. Того, кому можно рассказать о переживаниях.
– Кажется, меня сбила машина. Я… в больнице. В большой палате. Там очень яркий свет, мне просто ужасно больно, и еще… еще меня тошнит, – пожаловалась она.
– Тебе больно – значит, ты еще жива. – Утешение, если это было оно, казалось странным, но Охотник продолжил: – Один мой знакомый упал с лошади, приложившись головой, его после этого тошнило так сильно, что не стал бы рассказывать при дамах. Но ничего, выжил.
Анна кивнула, забыв, что ее вообще-то не видно в темноте. Кажется, симптомы и вправду похожи на сотрясение, и это чудесная новость. Если у нее всего лишь сотрясение, жить она будет. Но почему тогда все время теряет сознание?
– Думаю, тебе пока лучше здесь, чем там… Но вообще, знаешь, ты очень везучая. Никогда не видел такого везения. И я тебя не убил, и Король, и Королева, хотя всерьез собиралась… Готов спорить, что ты еще поживешь и весьма удивишь всех своих врагов, – философски заметил ее собеседник.
Он не старался ее утешить, не обещал, что все обязательно сложится хорошо, но от его грубоватых слов вдруг стало как-то легче. А может, вовсе не от его слов, просто потому, что она наконец смогла выговориться и вдруг перестала быть одна, лицом к лицу со своим страхом.
– Спасибо, – поблагодарила девушка абсолютно искренне.
– Пожалуйста, – ответил Охотник. – Обращайся, если что. И кстати, подумай о том, что, если все сложится плохо, терять тебе все равно нечего. А так хоть доброе дело напоследок сделаешь.
Девушка сжала зубы. Ну конечно, достаточно крохотной капельки сочувствия, чтобы она расслабилась и поверила если не в его доброту, то хотя бы в нейтральное отношение. Проклятая темнота, набрасывающая покрывало на самые неприглядные детали, заставляющая довериться тому, кому не следовало. А чего еще ждать, ведь она убила его драгоценного Короля, а его самого весьма ощутимо ударила в пах, что бывший рыцарь (а рыцари бывшими не бывают), конечно, расценил как подлый прием. Где уж тут дождаться доброжелательности.
– И снова спасибо, – буркнула она, укладываясь на матрас и отворачиваясь от Охотника с мыслью, что хорошо бы он исчез вместе с ночью и больше никогда не попадался на ее пути. Но нет, такого большого подарка она не получит.
– Пожалуйста. Обращайся.
Анна не ответила. Какое-то время она вслушивалась, но слышала лишь сладкое сопение Жана, девушка даже не поняла, лег ли Охотник или так и продолжал сидеть в темноте. Впрочем, это было абсолютно не важно, и Анна снова как-то незаметно заснула.
На этот раз она очутилась в огромном зале, освещенном лишь слабым пламенем свечей, теплящихся по углам в больших чугунных канделябрах.
В темноте за спиной кто-то стоял. Девушка не слышала ни единого шороха: ни шелеста одежд, ни звука дыхания, – только ощущала чье-то присутствие, и от этого ощущения по спине пробегали мурашки.
В этом зале вообще словно было разлито ощущение тоскливой безнадежности, которую девушка вдыхала вместе с воздухом, а еще во всем этом чувствовалось нечто странное… Присмотревшись, Анна поняла, что во всем помещении нет ни единого окна. Раньше она никогда не испытывала ощущения клаустрофобии, а тут вдруг, несмотря на большие размеры зала, испугалась. Она словно очутилась в огромной усыпальнице, пронизанной могильным холодом.
– Я все-таки умерла? – спросила девушка.
Каждое ее слово казалось кусочком льда, со звоном падающим на плиты пола, ей под ноги.
– Нет, пока что еще нет, – ответил тихий, слегка хрипловатый голос – казалось, с ней говорил сам ночной мрак. – Танцуй. Ты должна танцевать. Ты жива, пока танцуешь. Перестанешь – и тут же умрешь.
– Я… – Анна запнулась. – Я не умею танцевать.
– Это твои сложности. И твой собственный выбор, – равнодушно отозвался голос.
Она не хотела верить, но все же поверила. А потому поднялась на носочки и сделала первый шаг. Это было, наверное, так же сложно, как первый самостоятельный шаг в ее жизни – когда ребенком она только-только училась ходить. Так же сложно и страшно.
– Ты не хочешь умирать. Разумный выбор, – резюмировал голос. – Посмотрим, как долго ты сумеешь продержаться и сколько пар башмачков сносишь.
– Раз, два, три. Раз, два, три, – принялась отсчитывать девушка, чтобы не сбиться с ритма.
Темный зал молчаливо наблюдал за ней, и Анна чувствовала его неодобрение и спокойное ожидание. Тьма знала, что рано или поздно танцующая слишком устанет и сдастся. Тьма не спешила, ведь в ее распоряжении была целая вечность.
– Просыпайся, нас зовут. – Голос был живым и очень теплым – по сравнению с тем, которым разговаривала тьма, поэтому Анна с облегчением открыла глаза, но вздрогнула, наткнувшись на равнодушный взгляд Охотника. – Тебе принесут умыться и все такое, а мы подождем снаружи, – сообщил он и тут
