которого разорвали на безжалостные клочья. Белый мир моего настоящего начинает вращаться. Быстрее. Быстрее. Быстрее. Меня сейчас вырвет. Я знаю эту сцену. Это мой худший кошмар. Я произношу его имя, но на этот раз лишь однажды, потому что по мере того, как процессия, несущая растерзанное тело мертвого мужчины, проходит мимо меня, на меня смотрит то самое лицо, которое я люблю — изрезанное на кусочки и безжизненное.
— Успокойся, мое дитя. — Голос Незнакомца рассекает мою панику, словно отточенное лезвие, и черты моего любимого исчезают с трупа, заменяясь лицом мужчины на два десятка циклов старше меня. Мои щеки покалывает, и я понимаю, что плачу. Слезы замерзают на коже, и я вытираю их, запуская пальцы в гриму коня для утешения.
Группа охотников, вооруженных и диких, несет изуродованного охотника через деревню к алтарю Лавека. Женщина следует за ними, вцепившись в его тело, и мое сердце болит за нее. Оставшаяся позади жена. Мы одинаковы в этом несчастье.
Она рыдает, пока они укладывают его тело на вершину кровавой груды плоти и костей, и толпа опускается на колени, моля Лавека принять высшую жертву одного из его павших. Вдова и я — единственные двое, кто остается стоять. Она слишком охвачена горем, чтобы молиться, вцепившись в изуродованный труп мужа. Она прижимается к его груди с неутешной тоской, и мой взгляд падает на запертый на цепь ящик в моей повозке. Внутри заперт торс, к которому я когда-то цеплялась с такой же яростью. Потребовалось обещание Незнакомца, чтобы заставить мои руки разжать хватку. Без него я, возможно, никогда бы не отпустила, и по ее отчаянию я вижу, что она тоже не собирается этого делать. Вечная метель заморозит его тело на алтаре, заставляя ее наблюдать, как человек, согревавший ее постель, становится холодным и бледным. Она будет цепляться за него до тех пор, пока новые подношения не закроют его лицо. Я не знаю натуры Лавека. С самого рождения я была посвящена Хрейнасте, но я надеюсь, что в этом суровом месте он окажется добрым богом. Я шепчу полумолитву в дополнение к моим каплям крови. Не для себя, а для женщины, которая еще утром не была одинокой, а теперь осталась одна. Я слишком хорошо знакома с ее страданиями. Она по меньшей мере на два десятка циклов старше меня. Сколько времени ее муж был ее целой жизнью? Меня бросает в дрожь при этой мысли. Моего вырвали из моих рук в самом начале. Какую боль я бы испытывала, если бы мне разрешили любить его десятилетиями?
— Что случилось? — спрашиваю я молодого человека, который подошел ко мне, пока пожилая женщина оттаскивает вдову от тела мужа. Из-за ее отсутствия открывается весь масштаб травм охотника, и у меня сводит живот от этого зрелища. Его плоть располосена на ленты, исколота, изрублена в клочья. Что-то разрезало его так, словно он был мягким снегом, обнажая белизну костей и извиающиеся внутренности, вываливающиеся наружу через раны.
— В давние времена мой народ жил в горах. Дома были высечены прямо в камне, мы жили в крепости богатства, — отстраненно отвечает мужчина, и до меня доходит, насколько простым и временным выглядит эта деревня, состоящая лишь из дерева, грязи и безнадежности.
— Наш народ был искусными охотниками, благословленными присутствием самого Лавека. Он жил среди нас, предпочитая проливать кровь в коварных горах, а не нежиться в комфорте Сент-Энта вместе с остальными богами. Наш народ был горд. Наш город — силен. Наши охотники — отважны. Но сто циклов назад Лавек влюбился в смертную женщину. Он разделил с ней постель, благословив ее своим ребенком, но до того, как она разрешилась от бремени, охотники нашли ее тело растерзанным в снегу, а младенца — вырезанным из ее чрева. Лавек сошел с ума от отчаяния. Он любил ее и своего нерожденного сына и поклялся отомстить за ее смерть. Он искал чудовищ, убивших его возлюбленную, но то, что он обнаружил, обратило его против нас. У вождя города была дочь, но когда он узнал, что Лавек тайком женился на другой, его ярости не было предела. Жена Лавека была служанкой, чужачкой, жившей на наших землях, а Север не принимает чужаков как своих. Вождь был взбешен тем, что столь опозоренная женщина была выбрана вместо его дочери для вынашивания сына бога, и тогда он призвал темную магию, таящуюся в горных зверях. Огромные белые тигры, настолько бледные, что они исчезают в снежной буре, пришли и вырезали жену Лавека.
— В ярости от несправедливости Лавек решил не уничтожать тигров, рожденных из крови и черной магии. Вместо этого он покинул мир людей, уединившись в обители богов. Оставшиеся дикими и жаждущими человеческой плоти создания напали на город. Они перебили всех, до кого смогли дотянуться их когти, а выжившие бежали вниз с горы. Эта деревня должна была стать лишь временным убежищем. Лавек поклялся, что если мы очистим горы от тех чудовищ, он вернется и будет жить среди нас, но вот уже сто циклов наши охотники отправляются в снега и не возвращаются. Малек стал их новой жертвой. Но он не будет последним.
Молодой человек умолкает, а мое сердце грохочет в груди. Я не молюсь ни одному богу — не после того, что они со мной сделали, но я понимаю Лавека. Он любил того, кого, по мнению других, любить не следовало, и теперь он должен жить без нее. Возможно, он бог, который не заслуживает моей ненависти. Возможно, он тот, кто может помочь в моих поисках. Наша боль не так уж сильно отличается.
Я покидаю тепло пламени и иду к алтарю. Вдова с удивлением смотрит на меня, но ее выражение лица смягчается, когда она видит мое лицо. Словно она читает утрату, которую я ношу в себе, и понимает, что мы одинаковы. Она, я, Лавек. Мы все одинаковы. Я вытаскиваю клинок, и на этот раз кровоточу добровольно. Я кровоточу за возлюбленную Лавека. Я кровоточу за погибшего мужчину, изрезанного на кусочки. Я кровоточу за того, кого люблю больше всего.
Несмотря на потерю крови, я чувствую себя сильной и согретой. Я ничего не говорю, мой голос по-прежнему не способен произнести молитву, но Лавек знает мои мысли. Он знает, чему посвящено мое подношение. Незнакомец одобряюще гудит в моем сознании, и холод кусает меньше, когда я возвращаюсь к коню.
Я рада, что Лавек принял мою жертву, потому что, как только молодой человек рассказал мне о монстрах, порожденных черной магией, я
