снова оказываюсь во внутреннем святилище Хрейнасты, его кровь лужицей растекается по полу храма, и я крепко зажмуриваюсь, пока за веками не начинают кружиться цветные пятна.
— Пожалуйста, нет, — шепчу я, и мой голос звучит хрипло и надтреснуто.
— Охотник требует крови, — пугающая мелодия голоса Незнакомца просачивается в мой мозг, и хотя он говорит мне то, чего я больше всего боюсь услышать, я чувствую облегчение от того, что он меня не бросил. — Таков его путь. Таков их путь.
— Но не мой.
— Открой глаза, дитя.
Я подчиняюсь, с трудом сдерживая тошноту при виде багрового снега. Лавек, Бог Охоты. Именно его алтарь украшает вход в деревню.
— Все приходящие приносят ему жертву, — звучит в моей голове голос Незнакомца. — Он не привередлив. Ему все равно, чьи вены прольются во имя его. Все, чего он требует — это жертва крови. Север суров, бесплоден и полон зверей, рожденных для бойни. Выживание человечества покоится на плечах их охотников, их умение проливать кровь — единственная грань между жизнью и смертью. Точно так же, как они кровоточат, чтобы накормить свои семьи, они должны кровоточить в служении своему богу. — Он на мгновение умолкает, прежде чем продолжить. — Видишь, как они на тебя смотрят? Каждый вошедший должен пролить кровь. Игнорировать подношение — кощунство.
— Я и есть кощунство.
— Нет, мое дитя. Ты — выжившая.
Я ненавидела Незнакомца. Я ненавижу то, что он прав. Я ненавижу то, что кровь была последним, что я видела перед тем, как его дыхание остановилось. Красное. Красное. Красное. Это цвет, который я никогда больше не пожелаю увидеть.
— Я не стану возносить ему молитв, — бросаю я с вызовом.
— Ему не нужны твои молитвы. Только твоя кровь… или кровь твоего зверя.
Я кладу ладонь на шею коня.
— Нет. Ему его не получить. Я сделаю это.
Незнакомец тихонько усмехается, но я хмурюсь и решительно направляюсь к алтарю. Я вытаскиваю клинок из сапога и аккуратно провожу лезвием по предплечью, стараясь сделать разрез так, чтобы он не мешал движениям. Багровые капли выступают на коже, и я наклоняю руку, позволяя им скатиться на промерзшие, испачканные меха. Всего три капли падают вниз, но это все, что я предлагаю Ловцу. Я должна пролить кровь, и я делаю это, но он не получит больше ни капли. Красное. Красное. Красное. Я ненавижу этот цвет.
У меня нет монет для торга, но валюта здесь все равно бесполезна. Север требует крови во всех аспектах жизни, и единственная плата, которую принимают за жилье и еду — это плоть и кости. Если они не могут это съесть, разделать или надеть, они отвергают саму ценность вещи. Я скриплю зубами от запрашиваемой ими цены. Гораздо проще красть золото, чем охотиться на зверя. Он научил меня обчищать карманы и взламывать замки. Но он не учил меня свежевать северного лося.
Мой конь — единственное мое имущество, имеющее ценность, но он не продается. Я не стану заключать сделки за счет своего единственного друга; следовательно, мне нечем заплатить за теплую постель, чтобы пережить наступающую ночь. У меня нет еды, чтобы унять сводящие желудок боли. Нет огня, чтобы отогреть занемевшие пальцы. Будь проклят Лавек и его требования крови, я в этом селении ничуть не в большей безопасности, чем за его пределами.
Жители деревни разглядывают моего зверя, пока мы бредем в поисках убежища, и я смотрю на них исподлобья, пока они не отводят смущенные взгляды. Почти цикл одиночества в компании лишь белоглазого Незнакомца и коня сделали меня ожесточенной.
Мои шаги замедляются. Прошел почти цикл? Как такое возможно? Я знала его ровно столько же времени, сколько мы теперь в разлуке. Всего лишь мгновение ока для вселенной, но каждая секунда без него — сущее мучение. Как столько сезонов пронеслось с тех пор, как я слышала его голос? Видела его темные глаза? Чувствовала, как шрам на его губе боготворит мое тело? Вот почему я забыла глубокий баритон его речи. Сотни дней отделяют меня от того момента, когда я слушала его в последний раз. Когда мы обещали друг другу вечность, я и не подозревала, что конец наступит так скоро. Я произношу его имя. Один раз. Два раза. Десять. Снова и снова. Этого я забыть не позволю.
Пылающий оранжевый цвет привлекает мое внимание, и мои глаза фокусируются на бушующем костре посреди деревенской площади. Дрова сложены высоко, остроконечная верхушка поднимается выше моей головы, и кажется, будто этот огонь горел вечно и будет гореть всегда. Это пламя словно принадлежит всем и никому, поэтому я веду своего коня к теплу. Интенсивный жар оттаивает мое лицо, и я осознаю, насколько сильно я замерзла. Солнце садится, и ночь станет еще холоднее. Без этого огня я бы не дожила до возрождения солнца, но, возможно, именно поэтому Лавек требует от тебя пролить кровь. Может быть, он поддерживает этот огонь живым, чтобы его люди не замерзли. Вокруг костра нет запасов топлива, никто не подбрасывает в него дрова. Он горит вопреки воющему ветру. Он бушует несмотря на замерзшие слезы небес. Ни один из жителей деревни не прогоняет меня, когда я сажусь перед ним на бревна. Никто не задает вопросов, когда я подвожу своего зверя ближе к теплу. Будь проклят Лавек и его требования крови. В пределах этой деревни я в большей безопасности, чем была снаружи. Незнакомец тихонько усмехается. Я велю ему прекратить. Он не слушает.
Я резко просыпаюсь от разрывающего душу крика. Я не помню, как заснула на бревне, но мое лицо теплое, а огонь не угас, несмотря на власть луны. Душераздирающие вопли отражаются от далеких гор, и я сажусь, а мой позвоночник протестует против безжалостной поверхности. Это женский голос, и я узнаю эту породу горя. Она вплетена в мои мышцы, зарыта в мои кости. Это страдание от смерти любимого человека.
Я встаю, забыв о ноющих конечностях. Боль стала моим старым другом за этот прошедший цикл, и я научилась жить бок о бок с ней. Я ищу признаки угрозы, но единственное, что заполняет мое поле зрения — то, что намертво приковывает меня к снегу. Внезапно я больше не дрожу в охотничьей деревне, а стою на коленях на полу храма, его кровь пачкает мои ноги, пока я кричу по человеку, который больше не может меня слышать, по человеку,
