эти дрожали.
– Ну-ну, я не хотел тебя расстроить. На моей планете существуют некие, гм, устои, касающиеся пребывания представителей разных полов, не соединенных узами брака, наедине в спальне… Э-э, ну, ты понимаешь, о чем я?
– Нет.
Они были нефритовыми, ее глаза.
– Ну, это вроде как… Короче, это касается секса, вот что.
В нефритовых лампах зажегся огонь.
– О, вы говорите о делании детей!
– Да. Вот оно! Именно!
Она рассмеялась. Я впервые услышал в Тиреллиане смех. Он звучал так, словно скрипач выбивал смычком короткую дробь из своих высоких струн. Это нельзя было назвать усладой для слуха, особенно потому, что смеялась Бракса слишком долго.
Отсмеявшись, она придвинулась ближе.
– Теперь я вспомнила, – сказала она. – У нас тоже были такие правила. Половину Процесса назад, когда я была девочкой, у нас были такие правила. Но, – она выглядела так, будто вот-вот снова рассмеется, – теперь в них нет нужды.
Мой мозг заработал, словно магнитофон, проигрывающий пленку на тройной скорости.
Половину Процесса назад! ПоловинуПроцесса… ПроцессаПроцесса! Нет! Да! Половина Процесса – это примерно двести сорок три года!
…Достаточно, чтобы выучить две тысячи двести двадцать четыре танца Локара.
…Достаточно, чтобы состариться, если ты человек.
…Человек земного образца, я имею в виду.
Я снова взглянул на нее, бледную, как белая королева в шахматном наборе из слоновой кости.
Она была человеком, я поставил бы на это свою душу, – живым, нормальным, здоровым. Я поставил бы на это свою жизнь – женщина, мое тело…
Но ей было два с половиной века, что делало М’Квайи бабушкой Мафусаила.
Мне льстили комплименты, которых они раз за разом удостаивали мои таланты лингвиста, поэта. Эти высшие создания!
Но что она имела в виду, говоря «теперь в них нет нужды»? Откуда эта подступающая истерика? Откуда эти странные взгляды, что бросает на меня М’Квайи?
Неожиданно я понял, что близок к чему-то важному, помимо красивой девушки.
– Скажи мне, – начал я своим Небрежным Голосом, – не имеет ли это какого-нибудь отношения к «чуме, которая не убивает», упомянутой Тамуром?
– Да, – ответила она, – дети, рожденные после Дождей, не могли делать собственных, а…
– Что «а»? – я наклонялся вперед, переведя память в режим записи.
– …а у мужчин пропало желание их делать.
Я откинулся назад, обмяк, прислонившись к столбику кровати. Расовая стерильность и мужская импотенция, последовавшие за необычными осадками. Быть может, какое-нибудь блуждающее облако радиоактивной дряни, залетевшее Бог знает откуда, пробило однажды слабую защиту их атмосферы? Быть может, задолго до того, как Скиапарелли увидел каналы, такие же мифические, как мой дракон, до того, как эти «каналы» породили некоторое количество верных выводов из неверных посылок, Бракса уже жила и танцевала здесь, проклятая бесплодием с тех времен, как слепой Мильтон написал об ином рае, столь же потерянном?
Я нашарил сигарету. Хорошо, что я догадался прихватить с собой пепельницы. Табачной промышленности у марсиан тоже никогда не было. И выпивки. Аскеты, которых я встречал в Индии, в сравнении с ними были дионисийцами.
– Что это за огненная трубочка?
– Сигарета. Хочешь попробовать?
– Да, пожалуйста.
Она села рядом со мной, и я зажег для нее сигарету.
– Она раздражает нос.
– Да. Вдохни немного, подержи в легких и выдохни.
Пролетело мгновение.
– О-о, – протянула она.
Пауза, а затем:
– Они священны?
– Нет, это никотин, – ответил я, – крайне эрзацная форма божественности.
Еще одна пауза.
– Пожалуйста, не проси меня перевести слово «эрзацный».
– Не буду. Иногда я так себя чувствую, когда танцую.
– Это скоро пройдет.
– Прочитайте мне свое стихотворение.
Мне в голову пришла идея.
– Подожди-ка минутку, – сказал я, – возможно, у меня найдется кое-что получше.
Я встал и покопался в своих блокнотах, потом вернулся и сел рядом с ней.
– Это первые три главы книги Екклесиаста, – объяснил я. – Она очень похожа на ваши священные книги.
Я начал читать.
После одиннадцатого стиха она воскликнула:
– Пожалуйста, не читайте это! Прочтите мне что-то свое!
Я остановился и отшвырнул блокнот на стоявший рядом столик. Бракса трепетала, не так, как дрожала в тот день, когда танцевала подобно ветру, но дрожью непролитых слез. Она держала сигарету неловко, будто карандаш. Я неуклюже обнял ее за плечи.
– Он такой печальный, – сказала она, – как и все остальные.
И я закрутил свой разум, словно яркую ленту, сложил и завязал в сумасшедшие рождественские узлы, которые так люблю. От немца марсианке с любовью – я прочел импровизированный парафраз стихотворения об испанской танцовщице. Я думал, что он ее порадует. Я оказался прав.
– О-о, – снова протянула она. – Это вы написали?
– Нет, куда более талантливый человек.
– Я не верю. Это написали вы.
– Нет, это сделал человек по фамилии Рильке.
– Но вы перенесли его на мой язык. Зажгите еще одну спичку, я хочу посмотреть, как она танцевала.
Я зажег.
– Пламя вечности, – задумчиво проговорила Бракса, – и она затаптывает его «проворными и легкими ногами» [2]. Хотела бы я танцевать, как она.
– Ты лучше любой цыганки, – рассмеялся я, задувая спичку.
– Нет, это неправда. Я бы так не смогла.
Ее сигарета догорала, и я вытащил ее из пальцев Браксы и затушил вместе со своей.
– Хотите, я станцую для вас?
– Нет, – сказал я. – Иди в кроватку.
Она улыбнулась и, не успел я опомниться, распустила красные складки на своем плече.
И все полетело вниз.
И я сглотнул, с некоторым трудом.
– Хорошо, – сказала она.
И я поцеловал ее, а дыхание сброшенной одежды погасило светильник.
III
Дни были подобны листьям Шелли: желтые, багряные, коричневые, понукаемые яркими порывами западного ветра. Они проносились мимо меня с шелестом микропленки. Почти все книги были уже отсняты. Ученым потребуются годы, чтобы прочитать их, чтобы как следует оценить их значимость. Марс был заперт в моем столе.
Екклесиаст, дюжину раз брошенный и подхваченный, готовился заговорить на Высоком Языке.
Я насвистывал, когда был не в Храме. Я писал кипы стихов, которых прежде устыдился бы. Вечерами я прогуливался с Браксой в дюнах или в горах. Иногда она танцевала для меня; а я читал что-нибудь длинное, написанное дактилическим гекзаметром. Она до сих пор считала меня Рильке, и я почти убедил себя, что это правда. Вот он я, в замке Дуино, пишу его «Элегии».
…Разумеется,
странно
покинуть
привычную
землю,
Обычаев
не
соблюдать,
усвоенных
нами
едва
ли,
Розам
и
прочим
предметам,
сулящим
нам
нечто,
Значения
не
придавать… [3]
Нет! Никогда не придавайте значения розам! Не придавайте. Нюхайте их (шмыг, Кейн!), срывайте их, наслаждайтесь ими. Живите мгновением. Держитесь его всеми силами, но не требуйте у богов объяснения. Так быстро проносятся листья, гонимые ветром…
И никто нас не замечал. Или всем было наплевать.
Лора. Лора и Бракса. Они рифмуются, если вы
