не заметили, хоть и с трудом. Она была высока, холодна и светловолоса (ненавижу блондинок!), а папочка вывернул меня наизнанку, будто карман, и я подумал, что она сумеет наполнить меня заново. Но здоровенный работяга-битник с бородкой Иуды и собачьим доверием в глазах – о, он был славным украшением ее вечеринок. Тем все и кончилось.
Как проклинала меня машина в Храме! Она богохульствовала против Маланна и Гэллинджера. А дикий западный ветер проносился мимо, и что-то следовало за ним.
Последние дни нависли над нами.
* * *
Прошел день, а я не увидел Браксу; за ним – ночь.
И второй день. И третий.
Я был полубезумен. Я и не понимал, как близки мы стали, как важна она для меня. В утешительной бездумности ее присутствия я не позволял себе сомневаться в розах.
Я должен был спросить. Я не хотел, но выбора у меня не было.
– Где она, М’Квайи? Где Бракса?
– Ушла, – сказала она.
– Куда?
– Я не знаю.
Я взглянул в эти дьявольские птичьи глаза. Анафема маран-афа подступила к моим губам.
– Я должен знать.
Она смотрела сквозь меня.
– Она оставила нас. Она ушла. Должно быть, в холмы. Или в пустыню. Это не имеет значения. Что вообще имеет значение? Танец близится к завершению. Храм скоро опустеет.
– Почему? Почему она ушла?
– Я не знаю.
– Я должен снова ее увидеть. Мы улетаем через несколько дней.
– Мне жаль, Гэллинджер.
– Мне тоже, – сказал я и захлопнул книгу, не сказав «М’нарра».
Я встал.
– Я найду ее.
Я вышел из Храма. М’Квайи сидела статуей. Мои ботинки все еще были там, где я их оставил.
* * *
Весь день я с ревом носился верх и вниз по дюнам, без малейшего результата. Экипажу «Аспида» я, должно быть, казался песчаной бурей. В конце концов мне пришлось вернуться за горючим.
Эмори величаво вышел наружу.
– Ладно, выкладывай. Ты похож на Отвратительного Пыльного Человека. Что за родео?
– Я просто, э, кое-что потерял.
– Посреди пустыни? Сонет, что ли? Мне как-то не приходит в голову, из-за чего еще ты можешь устроить такой переполох.
– Нет, черт побери! Это было кое-что личное.
Джордж закончил наполнять бак. Я снова полез в джипстер.
– Стоять! – Эмори ухватил меня за руку. – Ты туда не вернешься, пока не скажешь мне, что происходит.
Я мог бы вырваться из его хватки, но тогда он приказал бы притащить меня обратно за шкирку, а людей, готовых сделать это с удовольствием, нашлось бы немало. Поэтому я заставил себя ответить медленно, тихо:
– Я просто потерял свои часы. Их подарила мне мать, это фамильная реликвия. Я хочу их найти, пока мы не улетели.
– Ты уверен, что они не лежат у тебя в каюте или в Тиреллиане?
– Я уже проверял.
– Может, кто-нибудь их спрятал, чтобы тебя позлить. Сам знаешь, ты тут не самый популярный парень.
Я покачал головой:
– Я об этом подумал. Но я всегда ношу их в правом кармане. Наверное, они выпали, когда меня подбросило на дюне.
Он прищурился.
– Помнится, я читал на обложке, что твоя мать умерла при родах.
– Верно, – сказал я, прикусив язык. – Часы принадлежали ее отцу, и она хотела, чтобы ими владел я. Отец сохранил их для меня.
– Хмпф! – фыркнул он. – Довольно странный способ искать часы – гонять туда-сюда на джипстере.
– Это чтобы увидеть, как от них отражается свет, – неубедительно объяснил я.
– Ну так уже темнеет, – заметил Эмори. – Сегодня искать больше смысла нет. Накрой джипстер чехлом от песка, – велел он механику.
Потом похлопал меня по руке.
– Зайди внутрь, прими душ и перекуси. Судя по твоему виду, и то, и другое тебе не помешает.
Сосудистые звездочки под бледными глазами, редеющие волосы и ирландский нос; голос на децибел громче, чем у кого бы то ни было…
Его единственное лидерское качество!
Я стоял и ненавидел его. Клавдий! Ах, если бы это был пятый акт!
Но неожиданно мысль о душе и еде пробилась в мою голову. Я отчаянно нуждался и в том, и в другом. Если я буду настаивать на том, чтобы немедленно вернуться обратно, то могу возбудить еще бо`льшие подозрения.
Поэтому я стряхнул какое-то количество песка с рукава.
– Вы правы. Это звучит как хорошая идея.
– Пойдем, поедим в моей каюте.
Душ был благословением, чистые штаны – милостью Божьей, а от еды исходил аромат Рая.
– Пахнет неплохо, – сказал я.
Мы смолотили свои стейки в тишине. А когда добрались до десерта и кофе, он предложил:
– Почему бы тебе не взять отгул на сегодняшнюю ночь? Останься здесь и выспись.
Я помотал головой:
– Я сильно занят. Заканчиваю. Времени осталось немного.
– Пару дней назад ты говорил, что у тебя уже все почти готово.
– Почти, но не совсем.
– А еще ты говорил, что сегодня в Храме будет служба.
– Верно. Я буду работать в своей комнате.
Эмори пожал плечами.
Наконец он сказал: «Гэллинджер», – и я поднял взгляд, потому что мое имя означает неприятности.
– Мне не стоит лезть в такие дела, – сказал он, – но я должен. Бетти говорит, у тебя там девушка.
Вопросительного знака не было. Это было заявление, повисшее в воздухе. Выжидающее.
«Бетти, ты сука. Ты корова и сука. И ревнивая к тому же. Почему ты не оставила свой нос там, где ему положено быть, не закрыла свои глаза? Свой рот?»
– И? – сказал я: заявление с вопросительным знаком.
– И, – ответил он, – мой долг, как главы этой экспедиции, обеспечить, чтобы все контакты с местными происходили в дружелюбной – и дипломатической – манере.
– Вы говорите о них, – сказал я, – как о дикарях. Это предельно далеко от правды.
Я встал.
– Когда мои работы будут напечатаны, все на Земле узнают эту правду. Я расскажу им то, о чем доктор Мур даже не догадывался. Расскажу о трагедии обреченного вида, ожидающего смерти, смиренного и отрешенного. Расскажу о ее причине, и суровые академические сердца разобьются. Я напишу об этом, и мне вручат новые премии, но теперь они будут мне не нужны. Боже мой! – воскликнул я. – У них была культура, когда наши предки еще лупили дубинами саблезубых тигров и выясняли, как работает огонь!
– Так у тебя есть там девушка?
– Да! – ответил я. Да, Клавдий! Да, папочка! Да, Эмори! – Есть. Но позвольте поделиться с вами свежайшей научной информацией. Они уже мертвы. Они стерильны. Еще поколение – и никаких марсиан не останется.
Я помолчал и добавил:
– Только в моих работах, только на отдельных микропленках и записях. И в нескольких стихотворениях, о девушке, которой было не наплевать и которая могла жаловаться на несправедливость всего этого
