очень редко!
Я врезал локтем ему под ребра и ударил затылком в лицо. Хватка ослабла, но недостаточно. Я не хотел этого делать, но все же поднял руку и сломал ему мизинец.
Его рука обмякла, и я высвободился.
Он лежал, задыхаясь, с исказившимся лицом. Я сострадал падшему великану, который защищал свой народ, свою религию, следуя приказу. Я проклял себя, как ни разу не проклинал прежде, за то, что прошел по нему, а не мимо него.
Я подковылял к маленькой кучке своих вещей. Уселся на футляр проектора и закурил.
Я не мог войти в Храм, пока не переведу дыхания; пока не пойму, что сказать.
Как отговорить целый вид от самоубийства?
И вдруг…
…Возможно ли это? Сработает ли это? Если я прочту им книгу Екклесиаста… если я прочту им литературное произведение, более великое, чем труд любого Локара… и столь же мрачное… и столь же пессимистичное… и покажу им, что мой вид продолжил существовать, вопреки словам одного человека, вынесшего приговор всей жизни в высочайших поэтических выражениях… покажу им, что суета, которую он высмеивал, вознесла нас к Небесам… поверят ли они?.. переменят ли свое мнение?
Я раздавил сигарету о великолепный пол и отыскал свой блокнот. Когда я встал, во мне поднялась странная ярость.
И я ступил в Храм, дабы проповедовать в нем Черное Благовествование от Гэллинджера, из Книги Жизни.
* * *
Меня окружала тишина.
М’Квайи читала из Книги Локара, поставив розу по правую руку от себя, и все глаза смотрели на нее.
Пока не вошел я.
Сотни марсиан сидели на полу, босые. Я отметил, что редкие мужчины были такими же невысокими, как и женщины.
Я не разулся.
«Рисковать – так рисковать, – решил я. – Ты либо выиграешь, либо проиграешь – все».
За спиной М’Квайи сидела полукругом дюжина старух. Матери.
«Бесплодная земля, сухие утробы, тронутые пламенем».
Я подошел к столу.
– Умирая сами, вы хотите обречь на смерть свой народ, – сказал я им, – чтобы он не познал той жизни, которую знали вы, – ее радостей, ее горестей, ее полноты… Но это неправда, что все вы должны умереть. – Теперь я обращался ко всем. – Те, кто так говорит, лгут. Бракса знает, ведь она понесла ребенка…
Они сидели, точно ряды Будд. М’Квайи влилась в полукруг.
– …моего ребенка! – продолжил я, гадая, что подумал бы об этой проповеди мой отец. – И все те женщины, что еще достаточно молоды, могут понести детей. Стерильны лишь ваши мужчины… А если вы позволите докторам из следующей экспедиции обследовать вас, быть может, окажется, что можно помочь и мужчинам. Но если это не так, вы сможете зачать от мужчин Земли.
А мы – не пустой народ, не пустое место, – продолжил я. – Тысячи лет назад Локар нашего мира написал книгу, говорившую, что это так. Он говорил то же, что и Локар, но мы не сдались, вопреки эпидемиям, войнам и голоду. Мы не умерли. Мы победили болезни, одну за другой, мы накормили голодных, мы отвоевались и уже довольно давно обходимся без войн. Быть может, мы наконец-то с ними покончили. Я не знаю.
Но мы пересекли миллионы миль пустоты. Мы посетили другой мир. А ведь наш Локар говорил: «К чему пытаться? Чего это стоит? Все равно все суета».
А секрет в том, – я понизил голос, как будто читал стихи, – что он был прав. Это суета, это гордыня! Это тщеславие рационализма – всегда атаковать пророка, мистика, бога. Это наша ересь сделала нас великими и будет поддерживать нас, это ей втайне завидуют боги… Все по-настоящему священные имена Бога суть ересь!
С меня катился пот. Я сделал паузу; у меня кружилась голова.
– Вот книга Екклесиаста, – провозгласил я и начал: – «Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, – всё суета! Что пользы человеку…»
Я увидел вдали Браксу, онемевшую, зачарованную.
Мне стало интересно, о чем она думает.
И, точно черную нить вокруг катушки, я смотал вокруг себя часы ночи.
* * *
О, как было поздно! Я говорил, пока не настал день, и продолжил говорить после. Я закончил Екклесиаста и продолжил Гэллинджером.
А когда я умолк, мне ответила прежняя тишина.
Ряды Будд не двигались всю ночь. И после долгого молчания М’Квайи подняла правую руку. Одна за другой все Матери сделали то же самое.
И я знал, что это значит.
Это значило: нет, не нужно, прекрати, остановись.
Это значило, что я потерпел неудачу.
Я медленно вышел из комнаты и упал рядом со своим багажом.
Онтро не было. Хорошо, что я его не убил…
Спустя тысячу лет вошла М’Квайи.
Она сказала:
– Ваша работа закончена.
Я не двинулся с места.
– Пророчество исполнено, – продолжила она. – Мой народ ликует. Вы победили, святой. А теперь оставьте нас как можно скорее.
Мой разум сдулся, как воздушный шарик. Я подкачал в него немножко воздуха.
– Я не святой, – сказал я, – всего лишь второсортный поэт с запущенным случаем гордыни.
Я зажег последнюю сигарету.
Наконец:
– Ну ладно, что за пророчество?
– Обет Локара, – ответила она, как будто это не требовало объяснений, – что с небес снизойдет святой, чтобы спасти нас в наш последний час, если все танцы Локара будут завершены. Он победит Кулак Маланна и принесет нам жизнь.
– Как?
– Как произошло с Браксой, и с примером, показанным нам в Храме.
– Примером.
– Ты прочел нам его слова, столь же великие, как слова Локара. Ты прочел нам, что «нет ничего нового под солнцем». И ты высмеял его слова, читая их, – показав нам нечто новое. На Марсе никогда не было цветов, – сказала она, – но мы научимся их растить. Ты Святой Насмешник, – закончила она. – Тот, Кто Глумится В Храме, – ты топчешь святую землю обутыми ногами.
– Но вы проголосовали против, – сказал я.
– Я проголосовала против нашего изначального плана и за то, чтобы позволить жить ребенку Браксы.
– О. – Сигарета выпала у меня из пальцев. Как близок я был! Как мало я знал!
– А Бракса?
– Она была избрана полпроцесса назад, чтобы танцевать – чтобы ждать тебя.
– Но она сказала, что Онтро меня остановит.
М’Квайи долго стояла молча.
– Она никогда не верила в пророчество. Ей сейчас плохо. Она сбежала, испугавшись, что оно правдиво. Когда ты исполнил его и мы проголосовали, она поняла.
– Значит, она не любит меня? И никогда не любила?
– Мне жаль, Гэллинджер. Эту часть своего долга она исполнить не смогла.
– Долга, – тускло повторил я… Долгадолгадолга! Тра-ля!
– Она попрощалась; она не хочет тебя больше видеть… А мы никогда не забудем твоих учений, – добавила М’Квайи.
– Не забывайте, – машинально сказал я, неожиданно познав
