избрали смерть, проголосовали за нее и приняли ее вскоре после того, как она явилась в этом обличье. Но задолго, задолго до этого последователи Локара знали. Они приняли решение уже давно. «Мы сделали все, – сказали они, – увидели все, услышали и почувствовали все. Танец был хорош. Теперь пусть он закончится».
– Ты не можешь в это верить.
– Во что я верю, значения не имеет, – ответила она. – М’Квайи и Матери решили, что мы должны умереть. Сам их титул теперь стал насмешкой, но их решение будет соблюдено. Осталось лишь одно пророчество, и оно ошибочно. Мы умрем.
– Нет, – сказал я.
– А что тогда?
– Вернись со мной на Землю.
– Нет.
– Ну хорошо. Тогда вернись со мной сейчас.
– Куда?
– В Тиреллиан. Я поговорю с Матерями.
– Нельзя! Сегодня Церемония!
Я рассмеялся.
– Церемония в честь бога, который сбивает тебя с ног, а потом пинает в зубы?
– Он все равно остается Маланном, – ответила она. – А мы остаемся его народом.
– Вы с моим отцом нашли бы общий язык, – прорычал я. – Но я поеду туда, а ты поедешь вместе со мной, даже если мне придется тебя тащить – а я крупнее тебя.
– Но ты не крупнее Онтро.
– Кто, черт побери, такой Онтро?
– Он остановит тебя, Гэллинджер. Он – Кулак Маланна.
IV
Я с заносом затормозил джипстер перед единственным входом, который знал, – входом к М’Квайи. Бракса, увидевшая розу в свете фары, теперь баюкала ее на коленях, будто нашего ребенка, и ничего не говорила. Ее лицо было пассивным, чарующим.
– Они сейчас в Храме? – спросил я.
Лицо Мадонны не изменилось. Я повторил вопрос. Бракса шевельнулась.
– Да, – ответила она, словно издалека, – но ты не можешь туда войти.
– Поглядим.
Я обошел джипстер и помог ей спуститься.
Я вел Браксу за руку, и она двигалась как будто в трансе. В свете недавно взошедшей луны ее глаза были такими же, как в тот день, когда я встретил ее, в день, когда она танцевала. Я щелкнул пальцами. Никакой реакции.
Я толкнул дверь и провел Браксу внутрь. В комнате царил полумрак.
И она закричала в третий раз за тот вечер:
– Не тронь его, Онтро! Это Гэллинджер!
Я никогда прежде не видел мужчину-марсианина, только женщин. Так что мне неоткуда было знать, урод ли он, хотя я сильно это подозревал.
Я поднял на него взгляд.
Его полуобнаженное тело было покрыто бородавками и вздутиями. Видимо, проблемы с железами.
Я думал, что на этой планете никого выше меня нет, но он оказался семи футов ростом, и жирным к тому же. Теперь я знал, откуда взялась моя гигантская кровать!
– Уходи, – сказал он. – Она может войти. Ты – нет.
– Мне нужно забрать мои книги и вещи.
Он поднял огромную левую руку. Я посмотрел, куда она указывает. Все мои пожитки были аккуратно сложены в углу.
– Мне нужно войти. Я должен поговорить с М’Квайи и Матерями.
– Ты не войдешь.
– От этого зависит жизнь вашего народа.
– Уходи, – прогремел он. – Возвращайся к своему народу, Гэллинджер. А наш оставь!
Мое имя в его устах звучало так странно, словно принадлежало кому-то другому.
«Сколько ему лет? – подумал я. – Триста? Четыреста? Был ли он стражем Храма всю свою жизнь? Зачем? От кого его здесь оберегать?»
Мне не нравилось, как он двигается. Я встречал мужчин, которые двигались точно так же.
– Уходи, – повторил он.
Если они довели свои боевые искусства до того же совершенства, что и танцы, или, что еще хуже, их боевые искусства были частью танца, мне грозили большие неприятности.
– Иди, – сказал я Браксе. – Передай розу М’Квайи. Скажи, что это от меня. Скажи, что я скоро приду.
– Я сделаю так, как ты просишь. Вспоминай обо мне на Земле, Гэллинджер. Прощай.
Я не ответил ей, и она прошла мимо Онтро в следующую комнату, унося свою розу.
– Теперь ты уйдешь? – спросил он. – Если хочешь, я скажу ей, что мы сразились и ты едва не одолел меня, но я тебя оглушил и отнес на ваш корабль.
– Нет, – сказал я, – я пройду либо мимо тебя, либо по тебе – но я туда пройду.
Он присел, развел руки.
– Поднять руку на святого – грех, – пророкотал он, – но я остановлю тебя, Гэллинджер.
Моя память была как затуманенное стекло, которого неожиданно коснулся свежий воздух. Все прояснилось. Я заглянул на шесть лет назад.
Я изучал восточные языки в Токийском университете. Был наступавший два раза в неделю вечер моего отдыха. Я стоял в тридцатифутовом круге внутри Кодокана, коричневый пояс стягивал дзюдоги над моими высокими бедрами. Я был иккю – на одну ступень ниже самой низкой степени мастерства. Справа на груди у меня был коричневый ромб, на котором по-японски было написано «джиу-джитсу», но на самом деле это означало «атэми-вадза», потому что я усвоил одну ударную технику, счел ее невероятно подходящей для моего роста и побеждал с ее помощью в поединках.
Но я никогда не использовал ее в бою, и прошло пять лет с тех пор, как я в последний раз тренировался.
Я знал, что потерял форму, но, как мог, постарался, чтобы дух мой был цуки но кокоро, подобен луне, и отражал Онтро целиком.
Откуда-то из прошлого донесся голос, сказавший: «Хаджиме, начинайте».
Я принял нэко аши дачи, стойку кошки, и его глаза странно запылали. Он поспешил изменить позицию, и я воспользовался этим!
Мой единственный трюк!
Моя длинная левая нога взметнулась вверх, как лопнувшая пружина. В семи футах над землей она встретилась с челюстью пытавшегося отскочить Онтро.
Его голова откинулась назад, и он упал. С его губ сорвался тихий стон.
«Вот и все, – подумал я. – Извини, старина».
Но когда я переступал через него, он каким-то образом, едва придя в себя, сумел сбить меня с ног, и я повалился на него. Я поверить не мог, что у него хватило сил не вырубиться после такого удара, не говоря уже о том, чтобы шевелиться. Мне не хотелось вредить ему еще больше.
Но он нашарил мое горло и надавил на него предплечьем прежде, чем я сообразил, что у его действий есть цель.
«Нет! Это не может закончиться вот так!»
Мою трахею, мои сонные артерии пережала стальная балка. Потом я понял, что сознание к нему еще не вернулось, что это рефлекс, выработанный бессчетными годами тренировок. Я уже видел такое однажды, во время сиай. Человек погиб, потому что, потеряв сознание, когда его душили, все равно продолжал сопротивляться, а его противник подумал, что неверно применил захват. И надавил сильнее.
Но такое случалось редко,
