облачен в кирасу из шерсти и железных пластин. У некоторых она дополнялась поножами грубой выделки на ремешках и наплечниками, что удваивали внушительность фигуры воина и устрашали простой люд, но на деле серьезно сковывали свободу телодвижений своего носителя.
Эти нехитрые доспехи подпоясывались массивным ремнем, к которому крепились ножны для акинака и узкого кинжала. Также на пояснице была петличка, на которой бился о зад при ходьбе маленький круглый щит. Ноги воинов покрывала короткая, из чешуйчатых полос юбка по середину бедра. Ступни же были вдеты в мокасины из сыромятной кожи, что украшались орнаментом из игл дикобраза и защитной железной пластиной, вдетой в подошву.
Акинаки, доспехи и остальное снаряжение воинов ковал лично Мордовал, — близкий гвардеец вождя, что любил свободное время проводить в кузне, — его изделия получались грубые, тяжелые и незатейливые, под стать вечно распаренной физиономии их создателя, но со своей задачей они справлялись превосходно. Кинжал Сагула был неровным, лезвие — рябым, эфес же походил на кусок шишковатого навоза, однако всего с одного взмаха у воришки, что позарился на початок с кукурузного поля советника Ог-Лаколы, отлетели сразу четыре пальца на руке.
Но по большому счету, вся эта груда металла, которую они изо дня в день таскали на себе — кто с гонором и вразвалку, а кто с усталым раздражением, — использовалась по назначению так редко, что Жигалан порой начинал завидовать обычным соплеменникам, что разгуливали в струящейся на ветру шали, в наплечном пледе или вообще с голым торсом. Истекая кислым потом под кирасой, он завидовал им, но ровно до того момента, пока снова не становился свидетелем картины, похожей на ту, что разыгралась только что у телеги с водой.
Мужчины оживленно столпились у главного помоста. Мало кто из них обратил внимание на лежащего водоноса — все глазели на подошедшую молодую девушку. Та была в одежде не из их мира. Обтягивающие стройные ноги кальсоны из неизвестного материала, подчеркивающие все то, что обычно скрывалось у женщин под жесткой тканью циновки, съедающей форму туники или штанов из сыромяти. Грудь же ее наоборот была скрыта короткой и пышной рубашкой цвета облаков, что не дотягивала и до пупка — маленького и аккуратного. Волосы подобраны и спрятаны под странным головным убором, который их военачальник чванливо именовал шляпой. Из кукурузных листьев, с широкими полями, что прятали острое, молочного цвета личико от лучей беспощадного солнца.
Последние шаги к помосту у нее были очень неуверенными — будто девушку заставили приблизиться к стае койотов, грызущихся за кусок мяса, и отобрать его у них. Ее руки судорожно скрестились чуть ниже груди — наверное, так она пыталась прикрыть свой обнаженный живот, — а коленки, торчащие через тонкую ткань, щемились друг к другу, будто девушке не терпелось помочиться. Но присмотревшись к ней, Жигалан догадался, что так она желала спрятать от глаз свою тайную сладость, которую излишне подчеркивал шов кальсон. Девушка чувствовала себя в этих откровенных одеждах беззащитной, но ей явно не хватало ума, чтобы понять — эти одежды наоборот ее надежно защищали, давая всем присутствующим понять, кому именно принадлежит тщетно скрываемая ей сладость.
Замечающий Красоту вышел вперед, зорко и голодно разглядывая девчонку. Его рот полураскрылся, будто желая что-то рявкнуть, но темные глазки терялись в шнурках ее белой рубахи.
— Где Бидзиил? — наконец проревел он.
— Владыка просил передать, — дрогнувшим голосом начала вестница, — что после сегодняшней ночи, у него не осталось на вас сил.
Макхака громко и презрительно фыркнул, отвернувшись. Остальные мужчины заворчали вперемешку со смешками.
— А когда это он на нас их тратил…
В глубине души Жигалан был согласен с Макхакой. Их глава военного совета куда охотнее проводил время со своими наложницами, которым не было счету. Молодые, а порой и незрелые девушки, взятые якобы для ухаживания за его садами в Материнском Даре.
Конечно, простой люд догадывался, чем там занимаются самые нежные и прекрасные цветки из их общины. Злобные и возмущенные шепотки гуляли по племени, подобно предгрозовому ветерку, но лезть проверять воочию никто не смел — да и сами девушки не жаловались, видимо, предпочитая терпеть на себе лишь одного Бидзиила, вместо таких, как Замечающий Красоту и его ждущих своего череда братьев, которые до них доберутся рано или поздно и будут добираться регулярно, останься они в племени среди тех, кто не имел влияния и защиты. А Бидзиил был один на них всех. И если владыка не придумывал очередного способа, как задействовать всех девушек разом, тем только и оставалось, что нежиться в саду среди плодовых деревьев, да плескаться и хихикать в прозрачном водоеме днями напролет.
Но если у Бидзиила даже на всех своих наложниц не хватало сил, стал бы он их растрачивать на свой взвод? Само собой, но при условии, что ему вдруг хотелось пощекотать свое самолюбие как-то иначе. Он выдумывал экзотичные и откровенно бесполезные техники боя или упражнения на силу, опираясь на свою далекую, закрытую лоном Материнского Дара от внешнего мира фантазию.
Жигалан и другие воины до сих пор не могли забыть его Пляс Вожака Бизонов, когда Бидзиил велел пятерым воинам встать в круг и изобразить врагов, что готовятся напасть. Сам же глава военного совета замер в центре круга на четвереньках. Отдав приказ на него наступать, он вдруг начал с ревом только что оскопленного мерина прыгать с рук на ноги, то лягая, то толкая руками тех, кто подходил к нему слишком близко. Воины заведомо отводили акинаки в сторону, надвигаясь на него и еле сдерживали смех, просто дожидаясь, когда их военачальнику надоест и он закончит. Мужчин смущали две вещи. То, что Бидзиил это делал на полном серьезе, а после небрежно поощрял заимствовать его прием, но строго без оружия, так как в отличие от него другие воины не такие уворотливые, поэтому могут друг друга поранить. И то, что Бидзиил был то ли названным братом, то ли в самом деле младшей родней самого вождя, и тот относился к нему соответствующе.
Но за возможности, что открывались перед каждым, кто облачился в кирасу и присягнул совету, — возможности, от которых закипала кровь, и пробуждалось все самое животное в мужчине, — это легко было стерпеть. Да и в целом, Бидзиил больше доставлял мужчинам смеха, чем реальных хлопот, поэтому они единодушно предпочли ему подыгрывать.
Конечно, были среди воинов и те, кто наотрез отказался ему льстить. Все помнили давнюю историю с пожилым воином Чунгой, Спящем на Острие. Когда Бидзиил отказался поверить, что на самом деле не
