не в первый раз.
— Непонятно только, чего не идет дальше сюда, к нам, — сказал Обабро. — Заодно проверили бы — правду ли бывалые Смотрящие в Ночь говорят, что в его присутствии не везет так, что проще сразу перерезать себе горло. А то как же Уретойши мог свернуть себе шею, — он же прыгуч, как скунс…
— Мне вчера не повезло — насрал себе в башмак, не представляю, как так вышло… — встрял Безухий Дулбадан. Свои уши он потерял во время позапрошлой зимы, застряв на равнине во время вьюги. — Может, этот ваш Обнимающийся со Смертью где-то рядом за кустами стоял и на меня смотрел?
— Да чушь это все, — качнул своей густой гривой Истекающий Сиропом. — Эти невольники с копьями просто срутся при виде него, вот и из рук все подряд валится… Объясняют это потом какими-то чарами, чтобы лицом в грязь не ударить… Будь я там, у меня точно рука бы не дрогнула. Он бы у меня со смертью не только обнялся, но и ублажил ее ртом…
Хобба схватил его за гриву и потянул к земле.
— Ты такой веселый, — прошипел он в лицо улыбающемуся. — Хотел бы я на тебя посмотреть, когда с ним встретишься… Его так прозвали за то, что вождь пробил копьем его сердце насквозь… Как видишь, он все еще жив и здоров… Обнялся со смертью, и все нипочем…
Истекающий Сиропом выкрутился из лап Хоббы, ударив по ним, и, ругнувшись, примкнул к другим воинам, что уже разбредались по манежу.
— А мой сын ничего себе не свернул?
— Мне сказали, застрял в своей же портупее и висел над рвом, — ответил Обабро, — словно ощипанный каплун на прилавке Жадного Гнада… Но не вини его за это — неудача так сработала, а могло быть и хуже…
— Он посвящение прошел? — Жигалан уже с трудом сохранял невозмутимость в голосе.
Обабро выдержал паузу, насладившись звенящим ожиданием Бьющего в Грудь.
— Он то прошел. Но его дружок нет. Он все никак не мог расстаться с мертвым телом, сидел с ним, как с возлюбленной… Хотя старшие поручили разделывать тушу именно ему… Мы с Хоббой пришли туда в компании Вогнана и этого скунса Далика уже под утро, так он все продолжал с ним сидеть… Утешающим Мертвых его прозвали — заслужил, не поспоришь, — и пнули под зад, чтоб домой бежал и отсыпался… Старшие сами разделали тушу, а Хобба вон как решил себя побаловать…
Воин Хобба грузно извернул свой зад и снял с пояса свой малый круглый щит. На обшитом войлоке красовалось сморщенное и выхолощенное лицо с безгубым и уродливо раскрытым ртом.
Жигалан тяжело вздохнул.
— А если мой сын его узнает?
— Так тем лучше для него самого, — вытаращил глаза Обабро, будто удивляясь, как этого можно не понимать. — Тем быстрее он сообразит, что тут к чему. Глядишь, тоже в наш взвод попросится…
— В воины идут только зрелые мужи…
— И то верно. Кто мог из наших воином стать, тот уже давно надел кирасу. А из чужих не берем. Да и сами семей не заводим… Мы — люди бессемейные, ведь все знают, насколько служба наша полна смертельного риска, — забулькал от смеха Обабро. — Негоже заставлять сердца жен и детей обливаться кровью, пока мы несем караул…
Жигалан промолчал, подымая с настила свой акинак и вбрасывая его в ножны.
— Но с тобой случай особый вышел, да… Зачем ты вообще под венец лез? Как теперь отделаешься от своего мальчонки?
— Наверное, так же, как и твой отец от тебя когда-то, — подумав, процедил Бьющий в Грудь. — Если так же будет лезть, куда его не просят.
Обабро сблизился лицами с Жигаланом, и его глаза полезли из орбит.
— А он уже залез туда, где нашим не место… Смотри, как бы он нас всех не подвел. А то сразу перестанет быть нашим. И все, кто с ним связан — тоже…
Жигалан проводил горящим взглядом широкую, удаляющуюся спину воина. Мимо пронеслась орава пыхтящих и гремящих доспехами воинов, нарезавших уже второй круг в манеже. Бьющий в Грудь к ним присоединился.
* * *
Обливаясь потом под осточертевшей кирасой, Жигалан рухнул на колени перед неподвижным водоносом и прислонил ухо к его груди. Она не вздымалась, сердце молчало. Подняв тело, он загрузил его в телегу с уцелевшими кувшинами, а сам уперся руками в оглобли.
— Тебе что, здесь беготни не хватило? — удивился Макхака, шумно растирая поясной тканью свое распаренное лицо. — Чего ты к нему прилип, как муха-то?.. Потащишь его к Прощающим Холмам?
— А ты подождешь, пока нас об этом попросят?
— Вот бы еще нам этим заморачиваться!.. Мы прислуга что ли какая?.. Бросай оглоблю, — Замечающий Красоту толкнул Жигалана в наплечник. — Так и быть, я сам скажу мусорщикам, чтобы сюда наведались… Я нагадил, я и попрошу убрать…
Жигалан стиснул челюсти и толкнул телегу вперед.
— Эй, да что с тобой сегодня? — недовольно бухнул Макхака.
— Зачем было убивать парня?
— А зачем ему жить? — не понял воин. — Чтоб девок молодых у меня уводил? Я таких не терплю…
Бьющий в Грудь покачал головой и продолжил путь со своей ношей к ущелью. Макхака не был душой компании, как Обабро, и не был красив, как Истекающий Сиропом, не каждую его шутку понимали, а жестокость, нередко направленную в том числе и на своих, никто не разделял. Но с Жигаланом они удивительнейшим образом ладили.
Наверное, все дело было в том, что первый избегал домогательств женщин в племени, а второй наоборот — не терпел соперничества, мечтал вскарабкаться на всех, у кого была влажная щель между ног, и в то же время перебить всех мужчин, кто желал того же.
Воины порой шутили, что Макхака разглядит красоту даже в немолодых и глубоко семейных женщинах, давно не цветущих и не благоухающих, и любимыми только их мужьями. Макхака находил удовольствие в их плаче и оскорбленном достоинстве, на которое, как они были уверены, к их преклонным годам никто не покусится.
— У них там сухо, как в пустыне, но слезы льют так, что хватает, чтоб смочить, — делился мудростью Замечающий Красоту. — Обожаю, когда они плачут. Люблю женские эмоции.
Жигалан въехал на Площадь Предков — та уже была порядком оживлена. Полусонный Гнад, прозванный Жадным, и соплеменники, стоявшие в очереди за снедью у его прилавка, с любопытством косились, что воин везет в телеге, но увиденное отбивало у них интерес. У колодцев как и всегда шумно толпились водоносы, гремя кувшинами и коромыслами, а на них кричала парочка распределителей
