стану оскорблять вас, если это будет зависеть от меня, я попытаюсь снова выстроить искусные доказательства. Она пришла ко мне в контору (как я сообщал вам в своем письме), без сомнения, для того, чтобы подружиться с вашим стряпчим, если сможет: она пришла сказать мне с самым великодушным выражением на лице, что она не осуждает вас…
– Верите ли вы кому-нибудь, мистер Педгифт? – перебил его Аллан.
– Иногда, мистер Армадэль, – отвечал Педгифт-старший, нисколько не смутившись. – Я верю так часто, как только может верить юрист. Будем продолжать, сэр. Когда я занимался уголовными делами, мне нередко приходилось выслушивать показания подсудимых женщин в защиту их самих. Какая разница ни была бы между ними, я приметил у тех, которые были особенно злы и неоспоримо виновны, один пункт, в котором они все походили друг на друга. Высокие и низенькие, старые и молодые, красивые и безобразные – все имеют скрытную самоуверенность, которую ничто не может поколебать. В жизни они нисколько не походили друг на друга. Некоторые приходили в негодование, некоторые заливались слезами, некоторые были исполнены набожного упования, а некоторые решались совершить самоубийство в эту же ночь. Но только затроньте слабое место в истории, рассказываемой ими, и конец бешенству, слезам, набожности, отчаянию, и предстанет перед вами настоящая женщина, мобилизовавшая все свои ресурсы с прекрасной маленькой ложью, как раз подходящей к обстоятельствам. Мисс Гуилт была в слезах, сэр, в слезах, которые шли к ней, от которых не краснел ее нос, а я вдруг затронул самое слабое место в ее истории – упал ее патетический носовой платок с прекрасных голубых глаз, и явилась настоящая женщина с премилой маленькой ложью, как раз подходящей к обстоятельствам! Я тут же почувствовал себя двадцатью годами моложе, мистер Армадэль. Уверяю вас, мне представилось, будто я опять в Ньюгзте с записной книжкой в руках и выслушиваю показания в защиту подсудимой.
– Вам остается теперь сказать, мистер Педгифт, – сердито закричал Аллан, – что мисс Гуилт была в тюрьме!
Педгифт-старший спокойно постучал пальцами по своей табакерке и тотчас же ответил:
– Она, может быть, заслужила наказание попасть в тюрьму, мистер Армадэль, но в тот век, в который мы живем, это именно самая превосходная причина для того, чтобы она никогда не была даже близ места такого рода. Тюрьма в сегодняшнем либеральном обществе для такой очаровательной женщины, как мисс Гуилт! Любезный сэр, если бы она покусилась убить вас или меня и если бы какие-нибудь бесчеловечные судьи или присяжные решили заключить ее в тюрьму, первой задачей современного общества было бы не допустить; а если это невозможно было сделать, то первой задачей было бы выпустить ее из тюрьмы так скоро, как только возможно. Читайте газеты, мистер Армадэль, и вы увидите, что мы живем в самое удобное время для черных овец стада, если только они довольно черны. Я настойчиво уверяю, сэр, что нам досталась самая черная овца из всего стада; я настойчиво уверяю, что вам досталось редкое счастье в этих несчастных розысках выйти на женщину, которой выпала судьба стать предметом такого общественного покровительства. Не соглашайтесь со мною – как хотите, но не составляйте окончательного мнения о мисс Гуилт, пока развитие событий не покажет, какое из этих двух наших совершенно противоположных мнений окажется справедливым; лучшего испытания не может быть. Я согласен с вами, что ни одна благородная женщина не может попытаться пробраться сюда после получения вашего письма, но я не считаю, что мисс Гуилт достойна так называться, и уверен, что она будет стараться пробраться сюда.
– А я говорю, что не будет! – твердо возразил Аллан.
Педгифт-старший откинулся на спинку кресла и улыбнулся. Наступило минутное молчание, и в этот момент раздался звонок. Стряпчий и его клиент, оба с ожиданием, посмотрели по направлению к передней.
– Нет! – вскричал Аллан сердитее прежнего.
– Да! – сказал Педгифт-старший, возражая ему с чрезвычайной вежливостью.
Они ждали, что будет дальше. Слышно было, как открылась парадная дверь, но комната была слишком далеко от нее для того, чтобы можно было услышать звук голосов. После продолжительной паузы послышался наконец стук запираемой двери. Аллан быстро вскочил и позвонил в колокольчик. Педгифт-старший сидел очень спокойно и с наслаждением нюхал такую щепотку табаку, какую он еще не доставал в этот вечер.
– Кто-нибудь приходил ко мне? – спросил Аллан, когда вошел слуга.
Слуга взглянул на Педгифта с уважением и ответил:
– Мисс Гуилт.
– Я не желаю торжествовать пред вами, сэр, – сказал Педгифт-старший, когда слуга ушел. – Но что вы думаете о мисс Гуилт теперь?
Аллан уныло покачал головой.
– Время для нас очень ценно, мистер Армадэль. После того что случилось, вы все еще не соглашаетесь использовать тот способ, какой я советовал вам?
– Не могу, мистер Педгифт, – отвечал Аллан. – Я не могу стать виновником того, что она будет обесславлена здесь: я скорее согласен обесславить себя, как это и есть сейчас.
– Позвольте мне предложить вам другое, сэр. Извините мою настойчивость. Вы были очень добры ко мне и к моему семейству, и я принимаю в вас личное участие как человек и как стряпчий. Если вы не можете решиться выставить эту женщину в ее настоящем виде, примите обыкновенные предосторожности, чтобы не позволить ей принести вам вред. Хотите поручить мне наблюдать за нею тайно, пока она останется здесь?
Во второй раз Аллан отрицательно покачал головой.
– Это ваше окончательное решение, сэр?
– Окончательное, мистер Педгифт, но я все-таки признателен вам за совет.
Педгифт-старший встал с кроткой покорностью судьбе на лице и взял свою шляпу.
– Всего доброго, сэр, – сказал он и печально направился к двери.
Аллан также встал, наивно полагая, что свидание окончено. Люди, хорошо знакомые с дипломатическими секретами его стряпчего, посоветовали бы ему остаться на месте. Настало время для «постскриптума Педгифта», и знаменитая табакерка стряпчего находилась в эту минуту в его правой руке, когда левой он отворял дверь.
– Всего доброго, – ответил Аллан.
Педгифт отворил дверь, остановился, опять закрыл ее, с таинственным видом вернулся, держа щепотку табаку между табакеркой и своим носом и повторяя свою неизменную фразу: «Кстати, мне пришел в голову один план», и спокойно уселся опять на свой стул.
Аллан с удивлением также сел на стул, с которого только что поднялся. Стряпчий и клиент снова посмотрели друг на друга, и неоконченный разговор начался опять.
Глава VI
Постскриптум Педгифта
– Я сказал, что мне пришел в голову один план, – сказал Педгифт.
– Да, вы сказали, – подтвердил Аллан.
– Угодно вам выслушать, что это такое,
