за то, что я проводила время с мужчиной, который сейчас сидит передо мной. Мужчиной, который едва смотрит на меня, не говоря уже о чем-то еще.
Алекс смотрит в мою сторону, когда я не заканчиваю фразу, и его взгляд просто пугающий. Он как будто не здесь. Возможно, он все еще борется с демонами, которые разбудили его посреди ночи.
Его взгляд удерживает мой, скользя между моими глазами. Прослеживая линию моей щеки и, спускается к челюсти. Останавливается на моих губах.
Расстояние между нами сокращается, хотя ни один из нас не двигается. Ему не нужно прикасаться ко мне, чтобы я почувствовала его.
Медленно взгляд Алекса опускается ниже, пока он не фокусируется на моих забрызганных кровью джинсах.
Непрерывное сгибание его пальцев прекращается, и его плечи напрягаются. Без единого слова его карие глаза встречаются с моими в вопросе, и ярость, которую я чувствую внутри него, пронзает ночь.
— Ты бы видел другого парня. — Я выдыхаю смешок, пытаясь разрядить обстановку, но моя шутка не срабатывает. — Серьезно, не волнуйся. Это не моя кровь. Я вполне способна защитить себя.
Возможно, это ненамного лучше, потому что почему я должна это делать? Почему люди не могут держать руки при себе?
Взгляд Алекса становится ледяным. Зеленый цвет его глаз поглощен темными зрачками. Остаются только черные озера, в которые чем дольше я смотрю, тем сильнее манят и пугают меня.
— Правда, Алекс, я в порядке. — Я пытаюсь его успокоить, но напряжение в его плечах не спадает. — Это было недоразумение на парковке у карнавала. И поверь мне, он получил по заслугам. Мне не нужна чья-то защита.
Мне не нужен никто, кроме меня самой.
Что-то в выражении лица Алекса говорит мне, что он мне не верит. Но его сжатые челюсти говорят, что он решил пока не настаивать.
Я изучаю его реакции — возможно, неправильно их интерпретирую. Но по крайней мере я пытаюсь, когда это все, что он мне дает.
— Отсюда открывается прекрасный вид на лес. — Я меняю тему, поворачиваясь к окну. — Жаль, что окно в моей спальне выходит на стену. Но учитывая расположение общежития, выбора-то особо нет. Твоя сестра настояла на комнате с видом на внутренний двор, а я была единственной, кому на это было все равно, так что я взяла то, что осталось после того, как Тил и Вайолет выбрали себе комнаты.
Я снова болтаю. Алекс, кажется, вытягивает это из меня. Мне даже хочется смеяться, потому что ему наверняка наплевать, как я выбрала комнату в общежитии. Я честно удивлена, что он еще не выгнал меня.
Если он раздражен, он этого не показывает.
Напряжение еще не спало, но его рука уже не сжата.
Обычно я стараюсь не смотреть на Алекса, когда я здесь, потому что это кажется неуважительным. Сегодня я не могу себя остановить. Я смотрю на его лицо, читая напряжение в его сжатых зубах. Я прослеживаю шрамы, которые выглядывают из воротника его рубашки и бегут по шее, почти доходя до линии подбородка. Они идут вниз по левой руке, расходясь паутиной по тыльной стороне ладони.
У меня так много вопросов, но я не хватает смелости их задать. Например, что произошло на суде. Или что было после. Как он переживает каждый день с таким призрачным взглядом? Стоит ли это того?
Если Пейшенс права, он может уехать из Монтгомери. Или, по крайней мере, он может попытаться измениться.
Почему он этого не делает?
Снова взглянув на руку Алекса, я замечаю лежащий рядом с ним дневник. Его карандаш зажат между страницами примерно на две трети книги.
— Ты много свободного времени проводишь за письмом? — спрашиваю я, кивая на книгу. — Пейшенс сказала, что в школе ты писал рассказы и стихи и что у тебя неплохо получалось. Я сама никогда не была писательницей, но всегда восхищалась людьми с творческой натурой.
Наклонившись вперед, я осмеливаюсь провести пальцами по кожаному дневнику. На нем выгравирован узор, который я не узнаю. Два завитка, почти похожих на зеркальные буквы С, обвиты лозой. Это напоминает мне изящные узоры, нарисованные на лошадках карусели на ярмарке.
Причудливо. Таинственно.
Алекс притягивает дневник к себе.
— Прости. Я не должна была его трогать.
Я пересекаю черту, находясь здесь, в его комнате. И каждым своим словом, каждым движением я, вероятно, заставляю его пожалеть, что он оставил дверь открытой.
Алекс не встречает моего взгляда, открывая дневник на странице с карандашом. Его глаза бегают по строкам, пока он читает то, что там написано. Через долгое время он наконец поднимает на меня глаза и, к моему удивлению, протягивает мне дневник.
— Ты уверен?
Он кивает, и я беру дневник.
Кожаная обложка гладкая на ощупь, страницы толстые и прочные. Дневник тяжелее, чем я ожидала. Но дело не только в качестве кожи, а в весе того, что он мне дал.
Взгляд в душу Алекса Ланкастера.
Почему он считает, что мне можно доверять эту информацию?
Алекс не спускает с меня глаз, пока я прислоняюсь к подоконнику с дневником в руках. Мои пальцы скользят по его почерку, как по частичке его самого. Буквы Алекса неровные. Все края острые. Никакой мягкости.
Страница почти пуста, но вверху набросано несколько предложений, и что-то заставляет меня прочитать их вслух.
В твоих глазах гаснут звезды.
Даже ночь не выживает в такой кромешной тьме.
Черная дыра оскаливается по твоей прихоти, а мы все слишком уставились, чтобы почувствовать, как неумолимо затягивает воронка.
Говорят, сделай вдох.
Закрой глаза.
Но в этой ночи нет ни капли спасения.
Это разбивает сердце, даже если я не до конца понимаю.
Слова, которые намекают на ум, который я не могу понять. Но я все равно пытаюсь. Цепляюсь за его слова, читая их снова и снова. Я представляю себе его голос, даже если не имею представления, как он звучит.
Мне хочется перевернуть страницу. Вернуться назад. Продолжить читать. Узнать все, что можно, о человеке, который ведет войну в своей голове. Должно быть, это очень утомительно. Но я знаю, что не стоит настаивать, поэтому с неохотой закрываю дневник на странице, которую он мне показал, и возвращаю ему.
— Спасибо, что позволил мне прочитать.
Он кивает, пряча дневник за спиной.
— У меня иногда бывают кошмары, — признаюсь я, чувствуя, что, раскрыв секрет, я обязана раскрыть и свой. — Не знаю, о чем ты говорил в этом отрывке, но это напомнило мне о них. Я пытаюсь убедить себя, что со временем они уйдут. Но
