в этом и проблема вещей, которые наполовину выдумка. Они никогда не уходят.
Я снимаю резинку с запястья и собираю волосы в хвост, внезапно почувствовав жар, когда Алекс смотрит на меня.
Я никогда не хотела читать чьи-то мысли так, как хочу читать его, просто чтобы узнать, о чем он думает.
Вероятно: почему эта девушка еще не оставила меня в покое?
Я туже затягиваю хвост и опускаю руки на колени.
— Иногда я говорю себе, что кошмары — это не так уж плохо. По крайней мере, я могу от них проснуться. И по крайней мере, они означают, что я не забыла совсем.
Я говорю слишком много, даже если не говорю ничего. Но я не могу себя сдержать. Алекс кажется мне безопасным местом в мире, который таковым не является.
— В любом случае, тебе не интересно слушать мои разговоры о моих привычках сна. У тебя наверняка есть более важные дела. — Я сжимаю пальцы на коленях, избегая его взгляда. — Кроме того, я в порядке.
Если я буду повторять это достаточно часто, я в это поверю.
Я в порядке.
Я в порядке.
— Я должна дать тебе поспать. — Я улыбаюсь и встаю. — Спасибо, что составил мне компанию сегодня вечером. Знаю, что я как бы заставила тебя, придя без предупреждения, но я все равно тебе благодарна.
Алекс пожимает плечами, и это...
Почти игриво?
Или, может, я просто не умею читать людей.
Я встаю, и Алекс следует за мной, внезапно возвышаясь надо мной и заставляя меня задрать голову, чтобы встретить его взгляд.
Только он смотрит не на меня. Его взгляд прикован к рукаву, которым я вытерла кровь Окси с тыльной стороны ладони. Он удивляет меня, протягивая руку к рукаву и оттягивая ткань от моей руки, чтобы провести по засохшей крови подушечкой большого пальца.
Этот простой жест заставляет мое тело жаждать его прикосновения.
Прикосновения, которые он отказывает мне, подобно облегчению, о котором он пишет в дневнике.
Когда рука Алекса опускается, он поворачивается и идет к комоду. Открывая один из ящиков, он вытаскивает худи.
— Сегодня не холодно, — уверяю я его.
Но он оглядывается на окно, когда первые капли дождя бьют по стеклу. Они быстро множатся, пока вода не образует ручейки на стекле.
— А, да, верно. — Я смотрю, как дождь стекает по стеклу. — Спасибо.
Алекс разворачивает худи и протягивает мне.
Я натягиваю его — и тону в ткани, но внутри оно тёплое и мягкое, как масло. От него пахнет Алексом, и мне приходится сдерживаться, чтобы не прижать воротник к носу и не выставить себя одержимой.
Его выражение лица нечитаемо, когда он подходит ближе, берет капюшон и натягивает его на мой хвост. Он едва не касается меня, как бы я ни хотела этого.
Склонив голову, я минуту смотрю на него. Я смотрю в его глаза и гадаю, как они выглядят, когда он улыбается. Как он звучит, когда говорит. Что он чувствует, когда не закрыт в себе.
Я гадаю, осталось ли в нем хоть капелька света, когда его сестра уверена, что Дом его уничтожил.
— Спасибо за толстовку. — Я отступаю на шаг, прочищаю горло и создаю, между нами, некоторое расстояние, прежде чем сделать что-то опрометчивое, например, попытаться сократить это расстояние.
— Я обязательно верну ее тебе завтра. Хорошего вечера, Алекс.
Как и ожидалось, он не отвечает. Но я чувствую, что он смотрит на меня. И в тишине я клянусь, что слышу едва уловимый гул, который почти заставляет меня обернуться.
7
КАК НИЧЕГО И НЕ БЫЛО
МИЛА
Он дал мне предлог.
Так я успокаиваю себя, подходя к Монтгомери с толстовкой Алекса в руках.
Я могла бы отдать ее Пейшенс, которая, как я знаю, приходила утром. Но тогда мне пришлось бы отвечать на вопросы, например, откуда у меня взялась эта кофта. Она бы удивилась, почему я пришла к Алексу без нее — посреди ночи. Мне логичнее вернуть ее самой.
Прижимая к груди темно-синие худи, я вхожу в дверь и подумываю развернуться. Может, он не будет против, если я ее оставлю.
Но если я это сделаю, то, скорее всего, снова буду спать в ней. Она станет моей опорой, когда только запах Алекса сможет прогнать мои кошмары. Если бы он знал, как эта простая вещь заставляет мой разум буйствовать, я не думаю, что он предложил бы мне худи.
Когда я дохожу до поста медсестер, мне говорят, что Алекс во дворе за зданием. Она указывает на лестничную клетку с надписью «Выход», и я следую за ней на улицу. Мимо проходят несколько пациентов, но они не обращают на меня больше внимания, чем я на них.
Как будто все здесь погружены в свой собственный мир.
В задней части Монтгомери прохладнее, чем в передней части здания. Заместо залитого солнцем бетона — росная трава. Огромный двор заполнен ухоженным газоном, а по бокам возвышаются два крыла психиатрической лечебницы Монтгомери. В задней части дворика растет ряд деревьев, и я замечаю слабый блеск серебра от маскирующего забора, окружающего здание. После вчерашнего дождя клумбы расцвели яркими цветами.
Оглядывая двор, я замечаю Алекса, сидящего за столом в одиночестве. Он склонился над своим дневником и пишет, и я направляюсь к нему.
Некоторые пациенты ходят кругами по дорожке, окружающей весь двор, другие сидят за столами подальше. А некоторые играют в мяч в месте, где нет низко висящих веток.
Здесь не похоже на психиатрическое отделение. Это может быть любой день в парке.
Алекс не вздрогнул, когда я остановилась у стола напротив него. Но его карандаш замер, когда я положила худи рядом с его дневником.
— Я подумала, что ты захочешь его забрать.
Его карие глаза поднимаются, и все мысли исчезают. Тепло разливается по моим щекам, хотя на улице не так уж и жарко. Шею покалывает. Наверное, я краснею, хотя обычно хорошо умею контролировать свое выражение лица в присутствии людей. Надеюсь, он не придает этому значения.
С его внешностью вряд ли странно, что он привлекает внимание девушек.
Я скользнула на скамейку на противоположной стороне стола, не дожидаясь, пока он пригласит меня сесть.
Ищу способы вписаться в его жизнь, хочет он этого или нет.
— Спасибо, что одолжил худи.
Я постирала его, чтобы он не узнал, что я спала в нем прошлой ночью, но даже после стирки он все равно пах им.
Он кивает, и у меня сжимается горло, поэтому я
