class="p1">А Госпожа словно бы замялась. И наконец медленно проговорила:
– Мне тоже не хочется, чтобы ты возвращался на Тор: мне не по душе, когда ты несчастен. Но рано или поздно каждый взрослый человек вынужден делать то, к чему у него нет ни желания, ни таланта. Я сочла бы за честь взять на воспитание отрока столь славного рода и всегда мечтала о сыне, который рос бы вместе с моей дочерью, однако тебе должно оставаться в святилище столько, сколько нужно, чтобы выучиться на друида. Те же познания необходимы и моей дочери тоже.
Гавен ненадолго призадумался.
– Но я не хочу быть друидом, – заявил он.
– Я не сказала, что ты станешь друидом. Я сказала только, что тебе необходимо обучиться всему, что знают друиды, дабы исполнить свое предназначение.
– Так в чем же состоит мое предназначение? – выпалил мальчик.
– Я не могу тебе этого сказать.
– Не можешь – или не хочешь? – закричал он.
Шианна побледнела как полотно, и от Гавена это не укрылось. Ему совсем не хотелось на глазах у девочки ссориться с ее матерью, но он должен был узнать правду.
Женщина-фэйри долго смотрела на него, не говоря ни слова.
– Когда ты видишь недобрые, подсвеченные алым тучи, ты ведь знаешь, что идет гроза, так? Но ты не можешь сказать доподлинно, где именно прольется дождь и насколько сильный. Вот так же и с погодой нашего духовного мира. Я знаю ее приливы и отливы, знаю ее циклы. Я читаю знаки и распознаю скрытые силы. Я вижу в тебе силу, дитя; вижу, как от тебя расходится магическая зыбь – так вихрится вода над затопленной корягой. И хотя сейчас это тебя не утешит, я знаю, что ты здесь не просто так, а с какой-то целью. Но что это за цель, я не знаю, а если бы знала, то не имела бы права ее назвать; ведь зачастую люди, стараясь исполнить пророчество или, наоборот, помешать его исполнению, совершают ровно то, чего делать ни в коем случае не следует.
Гавена это все не особо обнадежило. Но, дослушав королеву Фаэри до конца, мальчуган спросил:
– Госпожа, а увижу ли я тебя снова?
– Всенепременно увидишь. Ведь моей родной дочери предстоит жить среди послушниц Авалона, так? Когда я приду повидаться с ней, я навещу и тебя. Ты ведь приглядишь за ней в общине друидов так же, как она приглядывала за тобой в лесу?
Гавен изумленно воззрился на нее: на его взгляд, Шианна никак не походила на служительниц Богини. В глазах мальчика образцовым примером жрицы была Эйлан, ну, или хотя бы Кейлин.
Выходит, Шианна станет жрицей? Неужели у нее тоже есть предназначение?
Глава 3
С приближением зимнего солнцестояния становилось все темнее, дождливее и холоднее. Даже козы уже не рвались на волю. Все чаще и чаще Гавен наведывался к похожим на пчелиные улья домикам – туда, где у подножия Тора расстилались пастбища. Поначалу, заслышав распевный речитатив, доносящийся из большого круглого строения, которое христиане называли своей церковью, мальчик не уходил с поля, но музыка его просто завораживала. День ото дня он подходил все ближе.
Гавен твердил себе, что это просто потому, что дождь идет и ветер уж больно холодный, так что ему просто хочется следить за козами из укрытия. Будь с ним хоть один приятель его лет, все могло бы сложиться иначе, но королева Фаэри еще не исполнила своего обещания привезти на Авалон Шианну, и мальчику было одиноко. Если показывался кто-нибудь из монахов, Гавен прятался, но их протяжная, медленная музыка волновала его и будоражила не меньше, чем напевы бардов, – пусть и совсем иначе.
Однажды, незадолго до солнцеворота, мальчуган в очередной раз спрятался под стеной – он нуждался в укрытии как никогда: в ночи ему снились кошмары, его мать в окружении языков пламени взывала к сыну, умоляя спасти ее. У Гавена разрывалось сердце, но во сне он не знал, что Эйлан зовет именно его, и не пришел к ней на помощь. Только проснувшись, он вспомнил, что он – ее сын. Тогда мальчик расплакался – он ведь не успел ни спасти мать, ни даже просто сказать ей, что любил бы ее всем сердцем, если бы она только ему позволила.
Он устроился под оштукатуренной плетеной стеной, подоткнул под себя овчину. Сегодня музыка звучала красиво как никогда: она полнилась радостью, хотя слов мальчик не понимал. Она разгоняла ночную скорбь – так иней тает в первых лучах солнца. Гавен завороженно смотрел, как в ледяных кристалликах играют радужные отсветы. Постепенно веки его отяжелели, и он сам не заметил, как уснул.
Разбудили его не звуки, но тишина. Пение смолкло, дверь распахнулась. Из круглого строения вышло двенадцать старцев в серых одеждах – по крайней мере, мальчугану они показались стариками. С неистово колотящимся сердцем Гавен забился под овчину и затаился, как мышь при виде совы. Замыкал процессию сухонький, маленький старичок, согбенный годами и совершенно седой. Он остановился, огляделся, сразу высмотрел дрожащего Гавена и так и впился в него острым взглядом. А затем шагнул к мальчику и дружелюбно кивнул ему.
– Я тебя не знаю. Ты, верно, юный друид?
Монах, шедший впереди старика в самом хвосте процессии, – высоченный, с редеющими волосами и угреватой кожей, – оглянулся назад и негодующе воззрился на чужака. Но старик воздел руку – не то предостерегая, не то благословляя, – и тот, все еще хмурясь, отвернулся и следом за всеми прочими удалился в свою похожую на улей хижину.
Ободренный приветливостью старика, Гавен поднялся на ноги.
– Нет, господин. Я – сирота, моя приемная матушка привезла меня сюда, потому что другой родни у меня нет. Но моя мать была жрицей, так что, полагаю, и мне тоже суждено стать друидом.
Старик с легким удивлением поглядел на него.
– В самом деле? А мне казалось, жрицы у друидов приносят обет целомудрия, так же, как и наши девы: они не выходят замуж и детей не рожают.
– Так и есть, – подтвердил Гавен, вспоминая кое-какие замечания Эйлунед: та, когда думала, что мальчик ее не слышит, в словах не церемонилась. – Иные говорят, что мне вообще не следовало появляться на свет. И что нам с матерью лучше было бы умереть.
Старый священник окинул его сочувственным взглядом.
– Господь наш, когда Он еще жил среди нас, сжалился даже над женщиной, взятой в прелюбодеянии[3]. А еще Он говорил про малых детей, что
