сколько нужно, чтобы подняться на вершину Тора и спуститься вниз, – отозвалась Рианнон: подобно всем прочим жрицам, она обладала просто-таки сверхъестественной способностью определять и оценивать время.
– Тогда получается, что друиды, которые принесут огонь, уже там, наверху, – промолвил Гавен, вспоминая, что ему рассказывал Браннос.
Ответила ему Кейлин:
– Друиды ждут полуночи, бросая вызов холоду и опасностям тьмы. А теперь тише, дети мои, помолитесь Госпоже, чтобы она затеплила свет во тьме ваших душ, ибо, хоть вы, возможно, этого и не сознаете, ваша тьма глубже и опаснее, нежели ночь, объявшая мир.
Верховная жрица умолкла. Долгое время никто не двигался. Гавен затих, прильнув щекой к колену Кейлин. Не было слышно ни звука, только тихое дыхание; женщины жались поближе друг к другу; даже ветер улегся, словно весь мир застыл в ожидании – равно как и души людские. Мальчуган вздрогнул, почувствовав чье-то легкое прикосновение – но тут же осознал, что это рука Кейлин легла на его лоб. Гавен потрясенно замер; его обледеневшее сердце понемногу оттаивало. А ласковые пальцы все гладили и гладили его волосы; мальчик уткнулся лицом в колени Кейлин, радуясь, что в зале слишком темно и никто не увидит его слез.
Но вот Гавен опомнился – тишины не нарушал ни один звук, однако что-то неуловимо изменилось, возможно, в самом воздухе. Тьма царила кромешная, но тени, обступившие мальчика, уже не давили невыносимой тяжестью. Кто-то зашевелился; послышались шаги – кто-то подошел к двери.
– Слушайте! – Дверь распахнулась, за нею четко обозначился иссиня-черный прямоугольник, испещренный звездами; едва слышно, как если бы пели сами звезды, донесся отзвук песни.
Свет воссиял из тьмы;
В ночи прозрели мы —
И пала власть зимы!
В благословенный час
Живое слово силы
Мрак осветило…
Гавен напряг слух, пытаясь разобрать слова. Кто-то ахнул; мальчик поднял глаза. На вершине Тора разгорался свет – замерцал первый крохотный язычок пламени, спустя мгновение вспыхнул еще один, и еще. Девушки зашептались, указывая в нужном направлении, но Гавен ждал следующего куплета песни.
Год завершит свой круг,
Утихнет песня вьюг,
Зазеленеет луг!
В благословенный час
Живое слово силы
Лед растопило…
Росчерк света потек вниз, спиралью змеясь вокруг Тора. Когда огонек уходил на противоположный склон горы, голоса затихали, а когда возвращался – снова набирали силу. Как и в те минуты, когда душа его отзывалась на музыку христиан, Гавен затрепетал, внимая гармонии. Но если литургия монахов была торжественным апофеозом порядка, мелодии друидов сходились и расходились, взмывали ввысь и гасли вместе с такой же вольной и неотвратимой гармонией птичьего хора.
Утихнет боль утрат,
Отступят тьма и хлад,
Вернутся мир и лад!
В благословенный час
Живое слово силы
Смерть сокрушило…
Процессия подошла уже так близко, что в свете факелов мальчик различал тех, кто их нес – друиды, облаченные в белые плащи, спускались вниз по холму. Гавен, не трогаясь с места, слегка раскачивался в лад музыке, словно стремясь слиться с нею.
Благая весть слышна:
В холмы грядет весна,
Мир восстает от сна!
В благословенный час
Живое слово силы
Страх победило!
Певцы, во главе с седобородым Куномаглосом, подошли к дому. Женщины расступились, пропуская мужчин внутрь. Браннос, чье морщинистое лицо сияло, воодушевленное музыкой, поймал восторженный взгляд Гавена – и улыбнулся.
«Я стану бардом, – подумал мальчик. – Обязательно стану! Я непременно попрошу Бранноса меня обучить».
Протолкавшись обратно в зал позади всех, Гавен растерянно заморгал: он слишком долго просидел в темноте, и теперь ослепительно яркий свет застал его врасплох. Дюжина пылающих факелов отбрасывали блики на улыбчивые лица; но вот в глазах у Гавена прояснилось – и взгляд его обратился к одной из девушек. Ее медно-золотые волосы нимбом лучились вокруг лица, ясного, словно день; глаза сияли. Очень медленно в сознании Гавена воскресло имя – Шианна – да только сейчас он видел перед собою отнюдь не дитя человеческое из плоти и крови – не девчонку, с которой он однажды осенним днем бродил по лесу рука об руку и болтал по душам. Сегодня ночью она казалась истинной дочерью Фаэри.
Кто-то сунул ему в руки печенье с тмином, и Гавен принялся жевать, не сводя глаз с гостьи. По мере того, как он утолял голод, к нему постепенно возвращались обычные человеческие чувства. Гавен снова видел на ее щеках россыпь веснушек и пятно на подоле платья. Но, вероятно, из-за того, что он провел столько часов в темноте, тот первый образ запечатлелся в душе его как некое озарение.
«Помни! – сказал себе Гавен. – Что бы ни случилось, истинный ее облик – таков. Помни!»
Кейлин затаила дыхание. Из года в год в ночь Середины зимы – и не важно, сколько таких ночей уже было в ее жизни! – в то время как она ждала возвращения света, наступала минута, когда ее захлестывали сомнения: а вдруг на сей раз чуда не случится? Вдруг огонь не вспыхнет и мир поглотит тьма? Сегодня, как и всегда, едва на вершине холма замерцал первый язычок пламени, Кейлин испытала невыразимое облегчение. Пожалуй, в этом году у нее было еще больше причин для благодарности, нежели всегда. После стольких трагедий обещание возрождения было особенно желанным.
В жаровне посреди зала запылали дрова; от горящих факелов разливалось отрадное тепло, дом быстро прогревался. Кейлин распахнула плащ и огляделась. Все счастливо улыбались. Даже Эйлунед в кои-то веки пребывала в благодушном настроении.
Отец Иосиф, отслужив полунощницу, принял приглашение Верховной жрицы: он как раз входил в дверь вместе с одним из своих монахов – не с кислолицым братом Павлом, а с юношей помоложе по имени Алан.
«В каких иных телах, в каких иных землях, в каких иных воплощениях нам с ним уже доводилось вместе ждать возвращения света?» – гадала про себя Кейлин. При встречах с отцом Иосифом ее частенько одолевали подобные мысли. В том, что, невзирая на скорби и треволнения их нынешней жизни, нечто вечное и неизменное пребудет в веках, Кейлин находила своеобразное утешение.
Верховная жрица протолкалась сквозь толпу поздороваться с гостями.
– Во имя Света прими и мое ответное благословение. Да пребудет мир со всеми собравшимися в этих стенах, – ответил ей отец Иосиф. – Надобно мне поговорить с тобою, Владычица, об обучении отрока по имени Гавен.
Кейлин обернулась, высматривая мальчика в толпе. Гавен, раскрасневшийся,
