и пугливый зверек».
Несколько друидов пытались заливать кровлю строений, еще не сгоревших дотла, водой из священного источника, но ведер было мало, и к тому времени жрецы и жрицы в большинстве своем просто стояли в стороне, глядя на догорающие руины. Длинный чертог был охвачен огнем, над крышей Дома дев к небу рвались языки пламени. Чертог друидов тоже загорелся, как и несколько построек поменьше. Скот вывели из сараев, козы встревоженно блеяли, но хозяйственные постройки находились достаточно далеко от пожара: хотелось бы верить, что они уцелеют.
Одни женщины рыдали, другие сидели в оцепенении, глядя на бушующее пламя.
– Как же нам теперь жить? – перешептывались они. – Куда мы пойдем?
Браннос обнимал иcхудалыми руками арфу. По щекам у него текли слезы.
А Гавен недоумевал про себя, с какой стати он рисковал жизнью, чтобы спасти инструмент. И как, во имя всего святого, ему это удалось – ведь арфа-то тяжеленная и едва ли не с него ростом?
И в голове у него сам собою возник ответ: «У тебя всегда достанет сил на то, что ты должен исполнить».
Браннос поднял голову, глаза его ярко сияли в неверном свете огня.
– Иди сюда, – прокаркал он. Не обращая внимания на Эйлунед, мальчик поднялся на ноги и подошел к нему. Старый бард схватил руку мальчика и положил ее на колонну арфы. – Твоя… Ты ее спас. Она твоя.
Гавен судорожно сглотнул. Золотые отблески пламени играли на отполированном дереве, инкрустированном тонкой вязью металла, и на бронзовых струнах. Голоса людей вокруг слились в негромкий гул, подобный ревущему пламени. Мальчик осторожно протянул руку и тронул мерцающую струну, извлекая одну-единственную мелодичную ноту.
Он вовсе не собирался громко дергать струны, но нота повисла в воздухе. Те, кто стоял ближе, обернулись на звук; остальные, заметив движение, тоже посмотрели в нужную сторону. Гавен переводил взгляд с одного лица на другое и видел: напевный звук заставил людей ненадолго позабыть о панике и об отчаянии. Среди темных фигур он высмотрел закутанную в покрывало Кейлин. Ее лицо в отсветах пламени было искажено горем. Морщины обозначились глубже; она словно разом постарела на много лет. Когда-то Кейлин рассказала ему про погребальный костер, на котором сгорели его родители. Это про него она сейчас вспоминает? В глазах у Гавена защипало от жалости к самому себе – ведь он даже не знал того, что утратил! – и от жалости к Кейлин – она ведь так близко знала его мать.
А ныне они оба снова потеряли все, что имели.
Нота арфы умолкла. Кейлин перехватила затравленный взгляд мальчика. На миг нахмурилась, словно недоумевая, как он сюда попал. А в следующий миг преобразилась, словно по волшебству. Позже, вспоминая этот миг, Гавен мог описать то, что увидел в ее глазах, одним-единственным словом: «изумление». На его глазах Кейлин выпрямилась, расправила плечи, снова обретая величие, подобающее Владычице Авалона.
– Госпожа… – Эйлунед говорила от имени всех собравшихся, – что будет с нами? Вернемся ли мы теперь в Лесную обитель?
Кейлин обвела взглядом толпу. Друиды тоже смотрели на нее, даже Куномаглос, их глава: он некогда приехал на Тор, мечтая о тихой и мирной созерцательной жизни – и разрастающаяся община удручала его все больше.
– Вы, как и всегда, свободны в своих решениях. Чего бы вам хотелось? – прозвучал холодный голос Верховной жрицы.
Лицо Эйлунед сморщилось от слез, и впервые в жизни Гавену стало ее жаль.
– Скажи нам, что делать! – всхлипнула она.
– Я могу вам сказать, что буду делать я, – проговорила Кейлин уже мягче. Она снова оглянулась на пламя. – Я дала клятву создать оплот древнего знания на этом священном холме. Огонь способен уничтожить только то, что видимо для глаза, то, что создано человеческими руками. Но в сердце нашем Авалон нерушим… – Она снова оглянулась на Гавена. – Как торжествующий дух покидает тело, сгорающее на погребальном костре, так и истинный Авалон невозможно удержать в пределах мира людей. – Кейлин умолкла, как если бы эти слова удивили ее саму не меньше, чем тех, кто им внимал. – Прислушайтесь к голосу своего сердца и примите решение. Я останусь служить Богине на этом священном холме.
Гавен перевел взгляд с Верховной жрицы на прочих женщин: спины распрямлялись, глаза вспыхивали новым светом. Кейлин снова обернулась к нему, и мальчуган вскочил на ноги, словно принимая вызов.
– Я останусь, – заявил он.
– И я тоже, – прозвучало совсем рядом.
Гавен подпрыгнул от неожиданности. Это подошла Шианна: неслышную поступь девочка унаследовала от матери. Все остальные дружно загомонили, обещая отстроить обитель заново. Мальчик нашарил руку Шианны и крепко ее стиснул.
Зима – не лучшее время для строительства. Гавен дохнул теплом на закоченелые пальцы, потянулся с крыши нового Дома дев за перевяслом – жгутом из скрученной соломы, что подавала ему снизу Шианна, и принялся крепить очередной сноп соломы к обрешетке. Девочка вся дрожала, ее щечки, обычно такие розовые, пунцовели от холода. В Фаэри, рассказывала она ему, погода всегда мягкая – от осенней бодрящей свежести до благоуханного весеннего тепла. Наверное, дочь королевы то и дело задается вопросом, зачем она только согласилась поселиться в смертных землях.
Но Шианна ни разу ни словом не пожаловалась, вот и он жаловаться не будет, и даже не посетует, что, поскольку он тут самый маленький и легкий, именно его отправили работать на крышу, где от порывов леденящего ветра укрыться некуда. Гавен усмехнулся девочке и принял из рук друида новый сноп. Затем осторожно сдвинулся вбок, уложил солому как можно плотнее к обрешетке и накрепко привязал сноп к месту, взяв у Шианны еще одно перевясло. По крайней мере, нет нужды строить такое же огромное здание, как прежде. Часть жриц нашли приют у Водомерки и его народа, но остальные вернулись к своим семьям. Мальчишки и друиды постарше поселились в маленькой, похожей на улей церкви отца Иосифа. Мужчины тоже остались далеко не все. Ушел даже Куномаглос, глава друидов: он решил жить отшельником в холмах. Один дом для женщин, второй – для мужчин: до лета как-нибудь перемогутся. Спасибо, овощные ямы и скот не пострадали.
По всей видимости, за главную осталась Кейлин. Во всяком случае, никто так и не приехал из Вернеметона и не распорядился иначе. Если Верховная жрица и разочаровалась в слабодушных беглянках, вслух она этого не говорила. Гавену казалось, что она смотрит на понесенные потери как на необходимый отбор – так отделяют зерно от мякины: тем крепче сплотятся оставшиеся, тем сильнее они будут. Мальчуган слыхал, что и в большом мире за пределами долины Авалон все точно так же: Траян[9]
