сына Гавена.
– Вот о Гавене я и хотел поговорить, – промолвил отец Иосиф. – Он ведь сирота, так?
– Сирота, – кивнула Кейлин.
– Тогда, во имя Учителя, который говорил: «пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне»[8], дозволь своему воспитаннику Гавену быть сыном и мне. Он попросился учиться нашей музыке. Если девочка тоже того захочет, она станет мне дочерью и сестрой Гавену во Христе.
– А ничего, что они принесли клятвы древним богам? – осведомилась Кейлин. Кто-то из друидов расчехлил арфу и заиграл. Гавен стоял рядом, завороженно следя, как на струнах мерцает свет.
– Я-то ничего не имею против того, что девочка стала одной из ваших послушниц. – Отец Иосиф вздохнул. – Вот брату Павлу это не понравится. Он присоединился к нам не так давно и искренне считает, что даже здесь, на краю мира, мы должны обращать в свою веру каждого встречного-поперечного.
– Да слыхала я его, – хмуро отозвалась Кейлин. – Он свято уверен, что ежели по упущению вашему хоть одна душа в целом мире останется прозябать в язычестве, то значит, вы долга своего не исполнили, так? И что мне теперь, вообще запретить Гавену с вами общаться? Я не хочу, чтобы он стал назарянином.
– Так считает Павел, – невозмутимо произнес отец Иосиф. – Я не сказал, что я с ним согласен. Тот, кто отрекся от своей исконной веры, с вероятностью, отступится и от веры новообретенной. Думается мне, это справедливо и для мужчин, и для женщин. – Он улыбнулся кротко и благостно. – Я глубоко уважаю тех, кто исповедует твою веру.
Кейлин облегченно выдохнула. Она видела: она может без страха доверить своих юных подопечных отцу Иосифу.
– Но, сдается мне, я только что слышал, как ты потребовала, чтобы юная дева сама сделала выбор, так? Вот и мальчик в итоге итогов сам решит, какой веры держаться.
Мгновение она растерянно смотрела на священника, затем покачала головой и улыбнулась.
– Ты, конечно же, прав. Я вечно забываю о том, что выбор – дело обоюдное, и что решение не только в моей воле, и даже не в его воле – решают еще и боги…
Она протянула старику-священнику руку.
– Я должна распрощаться – пойду погляжу, как там устроилась Шианна. Спасибо тебе за твою доброту к Гавену; он для нас очень много значит.
– Помочь ему на его пути – это большая честь, – заверил отец Иосиф. – Мне тоже пора: нам на рассвете вставать к заутрене, дабы восславить Господа нашего; и мне еще предстоит обьяснить свое решение брату Павлу, который и без того на меня уже косо смотрит: я, мол, слишком терпим к язычникам. Но Господь мой учил, что Истина Божия важнее, нежели слова людские, и в основе своей все религии едины.
Кейлин устремила взгляд на отца Иосифа: перед глазами у нее все расплывалось, словно смотрела она сквозь огонь. На мгновение она увидела его иным: высоким и статным мужчиной в расцвете сил, с развевающейся темной бородой. Он был облачен в белые одежды, но на груди у него висел не крест. Кейлин и сама была куда моложе; ее темные покрывала трепетали на ветру.
– И это – первая из великих истин. – Эти слова поднялись откуда-то из самых глубин памяти. – Все боги едины, и нет религии выше Истины.
– Да восторжествует Истина, – просто ответствовал отец Иосиф. И двое адептов Великих Мистерий улыбнулись друг другу.
Глава 4
Зимой, на второй год пребывания Гавена на Авалоне, по холму прокатился пожар. Никто не знал доподлинно, что именно произошло. Эйлунед ругалась, что одна из послушниц небось кое-как накрыла угли в очаге Большого дома накануне вечером. Но как тут проверишь? В общем зале никто не ночевал, и к тому времени, как жриц разбудил яркий свет, все строение было объято огнем. Свежий ветер раздувал пламя, расшвыривая горящие головни во все стороны, и вот уже занялась кровля Дома дев.
Оттуда пожар распространился вниз по холму, к хижинам друидов. Гавена разбудил натужный кашель старого Бранноса. Сперва мальчуган подумал было, что старику нездоровится, но тут почуял запах гари и раскашлялся сам. Гавен вскочил с постели и кинулся к двери.
На фоне слепяще-яркого зарева суматошно метались темные фигуры, крича во все горло. Жаркое дыхание опалило мальчику волосы: это переменился ветер. Искры, шипя, падали в тронутую изморозью траву.
– Браннос! – заорал Гавен, обернувшись. – Вставай! Пожар!
У самого Гавена не было ничего, о чем стоило бы пожалеть, кроме разве пледа из овчины. Одной рукой он набросил плед себе на голову, другой рывком поставил старика на ноги.
– Ну же, обувайся! – Он помог Бранносу надеть башмаки и поддернул ночную рубаху на тощих старческих плечах. Бард выпрямился, слегка пошатываясь. Гавен решительно потянул его в сторону двери; старик сопротивлялся и бормотал что-то невразумительное.
– Моя арфа… – Наконец-то мальчику удалось разобрать слова.
– Да ты ж на ней никогда не играешь… – начал было Гавен и зашелся кашлем. Огонь, верно, перекинулся на их крышу; едкий дым неумолимо заполнял комнату. – Беги, – прохрипел Гавен, подталкивая старика к порогу. – Я ее вытащу!
В дверном проеме возникло чье-то лицо; кто-то схватил Бранноса и с криком выволок его наружу. А Гавен уже повернул назад. Перед ним внезапно ручьем разлилось пламя – это от порога потянуло сквозняком. Мальчуган кинулся в угол, где стоял инструмент, накрытый шкурами, отшатнулся от разлетевшихся по полу искр – и решительно нырнул вперед, отмахиваясь от частичек горящей соломы словно от мух.
Тяжеленная арфа размером была не меньше его самого, но в этот самый миг мальчуган вдруг ощутил в себе небывалую силу – и потащил инструмент к выходу. Его обдало жаром – пламя уже рвалось с крыши вниз; но Гавен успел-таки вытолкнуть арфу и выскочить за дверь следом за ней.
– Вот дурной! – завопила Эйлунед. Ее лицо было все в саже, растрепанные волосы стояли дыбом. – Ты о Кейлин вообще не думаешь? Если б ты сгорел, она бы себе не простила!
Гавен, разгоряченный, вспотевший от жара, переминался босыми ногами на холодной земле и ошарашенно глядел на жрицу: Эйлунед ярилась так, что он просто-таки дар речи утратил. Но тут мальчик прочел в ее глазах ужас и понял, что, браня и обвиняя его, она прячет свой собственный страх. А ведь наверняка многое из того, что раздражает его в людях, – просто способ защиты, внезапно подумал про себя Гавен. Так еж топорщит иголки, когда испугается.
«Вот так и буду представлять себе, будто она ежик, – усмехнулся про себя Гавен. – Пусть себе бранится да ругается, а я вспомню, какой она на самом деле робкий
