Мать трехлетней Эммы рассказывает о пищевом поведении дочери: «Не то чтобы я заставляю Эмму есть. Ребенком я не могла выйти из-за стола, пока все не съем. В детском саду нам еду просто запихивали в рот. Никаких тебе “не хочу”. Ели все, что стояло на столе, – и чтоб тарелка была чистой. Меня выводит из себя, если Эмма отказывается даже попробовать. Я всего лишь хочу, чтобы она капельку попробовала, прежде чем отказаться! В этом же действительно нет ничего ужасного! Выйти из-за стола можно только после того, как хотя бы съел кусочек». Таня не видит, что даже заставлять пробовать – это уже принуждение, и того, как собственные переживания сформировали ее и ее взгляд на то, что «ужасно». Из-за собственного негативного опыта и своей травмы она неверно определяет нагрузку на дочь, которая в результате этого выучится рассматривать свою проблему как незначительную. Это занижение уровня значимости нередко встречается у травмированных родителей в мыслях или даже в словах: «Да что такого…», «Да даже по сравнению с…». Такая потеря эмпатии сказывается не только на пищевом поведении, но и на отношениях.
В некоторых ситуациях выученные и присвоенные действия и догмы проявляются особенно отчетливо: нас провоцируют. То, что в течение жизни мы сохраняли в памяти как связанное с опасностью, находится в виде воспоминания в лимбической системе нашего мозга. Миндалевидное тело, часть лимбической системы, сохраняет соответствующие эмоции и детали. Если нас в детстве били поварешкой, то крепко зажатый в чьей-то руке половник может вызвать чувство опасности – хотя перед нами милый, заботливый, никогда не проявляющий насилия близкий. Если мозг регистрирует какое-то событие как опасное, нервные импульсы идут в другие его отделы, где активируются сохраненные там образы действия. В примере с поварешкой мы, вероятно, лишь слегка испугаемся. Тело невольно отреагирует мышечным напряжением, повысится артериальное давление. Нас, возможно, потянет в туалет, чтобы опорожнить мочевой пузырь или кишечник. Мы выдаем инстинктивную реакцию «бей или беги». Вызвать ее могут не только взрослые люди, но и наш собственный ребенок. Когда он кричит, кусается, дерется или делает что-либо другое, что пробуждает в нас какие-то негативные воспоминания, мы реагируем страхом. Поведение ребенка представляется таким же опасным, как то, о чем мы вспомнили. И мы отвечаем реакцией, которую тоже в детстве зафиксировали в памяти как целесообразную. Перед нами, большими, знающими взрослыми, стоит всего лишь наш маленький ребенок. Он разгневан, опечален или обижен и ничем нам не угрожает. Мы же реагируем на его поведение, сильно перегибая палку, – кричим на него или даже распускаем руки. Лишь когда стрессовая ситуация проходит и наш мозг снова начинает работать, замечаем, что поступать так, как мы только что поступили, совершенно не годится. Мы извиняемся, но, несмотря на это, ситуация может повторяться снова и снова.
Не все взрослые реагируют шумно и с явной агрессией. Некоторые поступают иначе: в таких ситуациях они замолкают и отстраняются. Буйствующего малыша не останавливают и не показывают, как правильно справляться с собой. Он просто не получает никакой обратной связи – наверное, потому, что взрослый не научился справляться со своей яростью, ему не дали такой возможности. Вместо этого он пресекает эмоции и самоустраняется.
Соня в отчаянии из-за поведения своего сына Бена. Она думала, что в пять лет так называемая стадия упрямства должна остаться позади. Но у Бена по-прежнему бывают чудовищные припадки ярости. Он не только бросается на пол, вопит и топает ногами, но и расшвыривает вещи. Когда во время очередного скандала он сломал мамин смартфон, Соня решила, что так больше продолжаться не может. При этом ей кажется, что она следует советам из книг: никогда по-настоящему не сердится, не кричит, не упрекает мальчика, а пытается относиться с пониманием и «выдержать все, пока это не кончится». Так она воспроизводит усвоенное поведение в конфликтных ситуациях. Еще ребенком ей не позволяли шуметь, за громкие протесты наказывали со словами: «Сейчас я тебе дам повод поплакать!» Соня научилась все переносить тихо. Бену же, напротив, не хватает обратной связи и помощи в регулировке эмоций. Он пока не сумел научиться справляться со своим гневом. От мамы ему нужен, конечно, не крик, а искренний отклик и содействие в регуляции.
Существует целая палитра возможных реакций. Однако многие родители выбирают крайности: реагируют либо яростью, гневом, криками и физическим насилием, либо спокойствием и самоустранением. Такое поведение – не свободный выбор, а влияние собственного опыта, но оно усложняет обращение со своими детьми здесь и сейчас. Психотерапевт Филиппа Перри описывает, как наши дети на физическом уровне напоминают нам об эмоциях, которые мы испытали сами, когда находились в той же самой стадии, что и ребенок сейчас[45]. Если мы не вникнем в чувства, которые пробуждает в нас ребенок, то эмоционально отдалимся от него и – что еще хуже – начнем наказывать его за то, что он вызвал в нас самих.
Даже если мы и хотим на самом деле действовать иначе, это «иначе» будет даваться нам с большим трудом. Для начала надо прекратить поиски причин в ребенке. Наша задача – разобраться с собой и со своей историей, внимательно отследить собственные эмоции и их происхождение.
Коварные стороны счастливого детства
Даже если мы росли в любящей семье, все равно могли перенять взгляды, паттерны (шаблоны) поведения и догмы, мешающие сегодня безоговорочно принимать своих детей. Возможно, это касается вопросов, которые не составляют проблемы для нас самих, но определяют наше мнение о других. Это тоже может приводить к тому, что в нашем поведении мы менее свободны, чем думаем (хотим).
Мы воспитываем не в безвоздушном пространстве. Этот процесс укладывается в общую социализацию. Стоит различать эти понятия: все мы развиваемся в зависимости от нашего окружения и под его влиянием, а также присущих ему материальных и социальных факторов[46]. Вспомним, например, Пеппи Длинныйчулок на острове, жители которого описаны в расистском, с нынешней точки зрения, духе. Не только эта история, но и многие другие детали оставили в нас глубокий отпечаток, и сегодня нужно признать, что представители белой расы интернализировали расизм[47].
Мы не осознаем, что многими поступками и мыслями опосредованно влияем на детей. Социолог и исследователь расизма Вольф Д. Хунд, например, утверждает, что даже такие детские песни, как Schwarze, Weiße, Rote, Gelbe – Gott hat sie alle lieb («Черные, белые, красные, желтые – Бог любит их всех»), способствуют распространению расизма, потому что внедряют в детские головы мысль о существовании подобных различий. Отдавать себе в этом отчет сложно и к тому же стыдно. В
