Джон Локк в 1693 году ввел в обиход по отношению к детям определение tabula rasa: на момент рождения ребенок – это чистый лист, на котором воспитание оставляет оттиски. Французского просветителя Жан-Жака Руссо называют первооткрывателем детства, в том числе и благодаря его роману «Эмиль». Руссо смотрел на детство больше с позиции ребенка, чем взрослого, и разделил этот период в жизни человека на несколько этапов. Особенно большое значение придавалось естественному развитию. Руссо пропагандировал взросление в сельской местности, в близости к природе как идеал счастливой детской жизни, что до нашего времени находит отражение в идее сельских школ-интернатов или других природных концепциях[62]. Несмотря на отказ от строгой дисциплины и насилия, Руссо тоже считал воспитание важным – в том смысле, что в наши дни называется «естественными последствиями». Если ребенок сломал игрушку, значит, она испорчена и играть с ней больше нельзя. Также у Руссо появляется аспект педагогики, который разовьется позднее: подробное наблюдение за развитием ребенка. Однако эти идеи не получили широкого признания в обществе. Представление о счастливом детстве, с его эмоциональностью и уходом в частную жизнь, понемногу присваивалось буржуазией. Росла забота государства о благополучии детей. Однако побои оставались обычным инструментом воспитания.
В 1840 году Фридрих Фрёбель открыл в Тюрингии первый детский сад. Немецкий педагог предположил, что детям нужно особое обращение, которое родители не обязательно могут обеспечить. Значит, надо прибегнуть к помощи воспитательниц, получивших специальное образование. Но даже реформаторские педагогические начинания на практике снова и снова оказывались связанными с насилием. Так, в 1903 году прошел судебный процесс над домашним учителем Андреасом Диппольдом, который так жестоко обращался с одним из доверенных ему детей семьи Кох, что ребенок умер[63].
В это время в педагогике, медицине и психологии сформировались особые области науки, изучавшие детское развитие. Причем все больше внимания уделялось тому, чего детям может не хватать. Научный подход выражался в постоянном наблюдении за ребенком: в таблицах фиксировались различные показатели, составлялись кривые веса, выстраивались пошаговые схемы развития. Считалось, что дети нуждаются не только в защите, но и в таком наблюдении. Главная задача воспитателя – контроль, чтобы развитие не отклонялось от «здорового» и «нормального». В 1890 году вышла книга Адольфа Генриха фон Штрюмпеля Die pädagogische Pathologie oder die Lehre von den Fehlern der Kinder («Педагогическая патология, или Учение об ошибках детей»), а вскоре появился журнал Die Kinderfehler («Детские ошибки»)[64].
Идеалом представлялся пассивный ребенок – именно таким он был интересен государству. Ребенок как инструмент, как элемент государственной машины – особенно рьяно эту концепцию поддерживали во времена национал-социализма. Детей отрывали от родителей, вплоть до изолированного выращивания в детских домах проекта «Лебенсборн». Функции воспитания взяло на себя государство. Еще до прихода к власти национал-социалистов сформировался горячо поддержанный ими подход к воспитанию, при котором буквально запрещалось проявлять нежность и вникать в потребности ребенка. В педагогических пособиях все настойчивее призывали матерей не баловать детей. Авторами таких рекомендаций были в основном мужчины, которые в любом случае эмоционально дистанцировались от детей и отстранялись от семейного быта – так распределялись роли в обществе. Потом появились руководства, написанные женщинами, однако и они следовали той же традиции. До конца войны было продано 690 тысяч экземпляров самого знаменитого, но не единственного пособия по воспитанию в нацистской Германии – книги Die deutsche Mutter und ihr erstes Kind («Немецкая мать и ее первенец») Йоханны Хаарер, кандидата медицинских наук и пульмонолога. Ее советы опирались на существовавшую идеологию, заявления Гитлера о воспитании твердости и основательно разрушали отношения и привязанность между родителями и ребенком[65].
Сразу после рождения ребенка следовало оставить на сутки одного, потом кормить его и ухаживать за ним только строго в предписанное время, а между этим – никаких контактов между матерью и младенцем. «Если ребенок отвечает на действия матери своевольным криком, то именно в этом случае она не должна поддаваться. Пусть она спокойно и твердо стоит на своем, избегая, однако, любой горячности, и ни при каких обстоятельствах не позволяет себе гневаться. Кричащий ребенок тоже должен делать то, что считает нужным мать. Если он и дальше будет таким же непослушным, нужно, так сказать, “остудить его пыл”. Препроводить его в отдельную комнату, где он сможет побыть один, и не обращать на него никакого внимания до тех пор, пока он не изменит своего поведения. Вы не поверите, как быстро ребенок поймет все при таком подходе»[66]. Какими были последствия такого воспитания, показывает опыт воспитанников детских домов «Лебенсборн», а также многие другие сообщения и публикации.
Воспитательные идеи, сформировавшиеся в нацистский период и до него, как ни странно, сохраняли влияние и в послевоенные годы. Книга Йоханны Хаарер – с небольшими изменениями – издавалась в ФРГ до 1987 года, и ее даже дарили в ЗАГСах молодоженам. Усвоенный опыт передавался дальше, что поддерживало практику насилия во многих семьях. Родившийся в 1960 году Фриц вспоминает: «По некоторым поводам нас, всех пятерых, лупили. Перегнут через колено – и по штанам или по голой попе. Однажды на это ушло, думаю, три или четыре деревянных половника. Мать так вышла из себя, так нервничала и негодовала, что действительно сломала о нас деревянные поварешки»[67].
В 1970-е годы педагогические установки наконец изменились. Еще в 1920 году Александр С. Нейл основал в Англии демократическую школу «Саммерхилл». С 1960 года о ней стали писать и в Германии. Воспитание без давления и насилия, похоже, стало возможным. Появились первые альтернативные детские сады. И все же родителям, которые непременно хотели все делать иначе и в противовес собственному опыту практиковали антиавторитарное воспитание, приходилось и дальше сражаться c тем, что наложило отпечаток на них самих. «Несмотря на это… в 1968 году матери-интеллектуалки в своих хипповских индийских одеждах до пола строго проверяли домашние задания. Отцы, которые вообще-то собирались поступать совершенно иначе, “тоже порой полностью в соответствии с традицией распускали руки”»[68].
Этому поколению родителей приходилось непросто, поскольку у них не было примеров для подражания. Как именно полагается проживать свободу и удовлетворение потребностей? Важно ли это? В отрицании всего старого таилась опасность впасть в другую крайность и недодать детям сопровождения, защиты и поддержки. Детям наконец-то позволили быть шумными и необузданными, но для детей с более спокойным темпераментом это могло означать, что их будут считать какими-то не такими. К тому же некоторое время спустя оказалось, что антиавторитарное воспитание не принесло желаемой свободы и развития без нарушений. Воспитанные в таком духе дети демонстрировали высокий уровень агрессии, большую склонность к употреблению наркотиков и низкую самооценку, потому что не научились решать проблемы повседневной жизни[69].
Это было время необходимого перелома, у которого, однако, тоже есть обратная сторона. Определенные слои общества требовали «свободной
