Игрейна.
Талиесин глубоко, медленно выдохнул. Вивиана, с ее по-мальчишески плоской грудью, внезапно обрела женственную плавную округлость. Почему же она не сказала, что носит дитя?
– Правильно? Ну скажи, правильно? – Игрейна нетерпеливо дернула его за рукав.
– Конечно, правильно! – В свои пять лет Игрейна была такой же смышленой и умненькой, как все ее сверстницы, но в последнее время отчаянно нуждалась в одобрении и похвале.
– Ты ведь скажешь маме, правда? Мама будет мною довольна? – Слова девочки звонко разнеслись в недвижном воздухе. Вивиана обернулась, встретилась взглядом с Талиесином – и бард заметил, что печаль в ее глазах уступила место гневу, как если бы Вивиана вспомнила свое собственное детство. Затем выражение ее лица смягчилось, она подбежала и порывисто обняла малышку.
– Я тобой довольна, Игрейна. В твоем возрасте я отвечала урок и вполовину не так хорошо!
Бард подумал про себя, что Вивиана слегка привирает: но в шестилетнем возрасте ее услали прочь с Нейтеном. За годы, проведенные вдали от Авалона, девочка многое забыла и по возвращении ей пришлось учиться заново.
– А теперь ступай поиграй на берегу, пособирай красивые камешки. – Талиесин нагнулся и поцеловал малышку. – Но только далеко не убегай и в воду, смотри, не лезь!
– Игрейна растеряна, не понимает, что происходит и в чем ее вина; оно и неудивительно, – промолвила Вивиана, глядя сестренке вслед. В это время года никакой опасности ребенку на берегу не угрожало: дождей давно не выпадало, озеро обмелело – хоть вброд переходи! – У Аны больше не находится для нее времени, так? Помню, как оно было, когда Ана начала отстраняться от меня…
Талиесин покачал головой: столько горечи прозвучало в голосе Вивианы.
– Но ведь пока Игрейна была совсем крохой, Ана в ней души не чаяла!
– Говорят, с женщинами так бывает. Они радуются беременности и обожают грудных младенцев, но в толк не могут взять, что с ними делать, когда дети начинают жить своим умом.
– Ты мудра, – кивнул бард, подтверждая ее правоту. – Уверен, со своим ребенком ты станешь обращаться иначе…
Вивиана резко выпрямилась; с лица ее сбежали все краски – словно сознание вот-вот потеряет.
– Со своим ребенком? – Рука ее непроизвольно легла на живот в попытке защитить еще нерожденное дитя от любой угрозы.
– У тебя срок где-то к Белтайну, думается мне – ты разве не знаешь, родная? – Вивиана то краснела, то бледнела – по-видимому, она и впрямь ни о чем не догадывалась вплоть до этой минуты. Талиесин ласково сжал ее руку. – Ну полно тебе, тут радоваться нужно! Я так понимаю, отец – Вортимер?
Вивиана кивнула. По щекам ее неудержимо текли слезы – на памяти Талиесина впервые с тех пор, как она привезла домой прах своего возлюбленного.
В Самайн, когда мертвые приходят разделить трапезу с живыми, а Богиня завершает свое полугодовое правление и передает власть Богу, люди Британии, ряженые в солому, праздничными процессиями ходили от деревни к деревне, распевая, кувыркаясь и приплясывая. Болотные жители плавали по озеру в лодочках, и свет зажженных факелов разливался по воде словно жидкое пламя. На христианском острове монахи пели гимны, отгоняя силы зла, что рыщут в ночи, когда открываются врата между мирами. Случалось, что какой-нибудь злополучный монах, перебегая между церквушкой и своей кельей, видел, как на воде мерцают огоньки – и уплывают в туман, и исчезают. Те, кому довелось заметить зловещие отблески, никому про них не рассказывали. А для народа болот наступало время веселья: в эту ночь так же, как в канун Белтайна, на острове Авалон завершался годовой круговорот.
Владычица Озера восседала на троне – на охапке перевязанных веревкой ветвей, покрытых белой конской шкурой, – лицом к громадному костру, разведенному на широком лугу ниже священного источника. Дело шло к полуночи; народ танцевал; земля пульсировала в такт топоту босых ног и барабанному бою. На Владычице были знаки белой лошади и лунного серпа Богини на груди и на челе, и более ничего, ибо этой ночью она стала жрицей Великой Матери для них всех.
Время пира еще не настало, однако вересковому элю уже вовсю воздавали должное. Напиток был некрепким, однако ж, если выпить много, в голове возникало приятное гудение. Впрочем, Ана пила только родниковую воду из роговой, окованной серебром чаши – столь же древней, как и ее украшения. Это барабанный бой ее опьянял, не иначе: она с трудом сдерживала смех. Глядя, как расцветает красота ее дочери на первых порах беременности, Ана ощущала себя древней старухой; но сегодня к ней снова вернулась молодость.
Владычица загляделась на вершину Тора, где на фоне темного неба мерцали факелы – точно огни фэйри. В каком-то смысле так оно и было, ведь говорилось, будто духи, которые не ушли за пределы кругов мира, но и не возродились, какое-то время живут в Фаэри. В эту ночь жрецы и жрицы Авалона приносили в дар свои тела, позволяя духам предков потеснить их собственные души и попировать с живыми; а те, кто в любое другое время чуждался и призраков, и народа фэйри, в эту ночь года охотно их привечали.
Вивиана тоже не спускала глаз с Тора: такая ее одержимость Ану изрядно тревожила. Или молодая женщина надеется, что возлюбленный к ней вернется? Ана могла бы объяснить дочери, что год и один день мертвые пребывают в Стране Вечного Лета, дабы души их исцелились. Да и слишком бурная скорбь им препятствует: их не призовут обратно, покуда не минует срок горевания. Впрочем, душа, не завершившая свою миссию в мире, может и задержаться. Что же так мучает Вивиану – горе или вина из-за какого-то недоделанного дела?
Кто-то подбросил дров в огонь; Ана проводила взглядом взлетевшие вверх искры, пока они не затерялись среди холодных небесных огней. Близилась полночь; ее нетерпение нарастало. И тут дозорный, поставленный у источника, издал громкий, с переливами, крик, перекрывший шум танцев. Факелы стронулись с места и двинулись вниз по Дороге шествий, петляющей вокруг Тора. Барабанщики воздели руки – и, точно волшебные чары, пало безмолвие.
Но вот, очень тихо, барабаны зарокотали снова – как настойчивое сердцебиение, отзывающееся дрожью в плоти и в земле под ногами. Люди попятились назад и уселись на корточки рядом с угощением, которое принесли для пиршества; призрачная процессия приближалась. Лица жрецов были выбелены, тела расписаны знаками, что считались древними еще в те времена, когда на этот остров явились из-за моря жрецы Атлантиды: эта магия уходила корнями во тьму веков. Ана высматривала и не обнаруживала среди друидов Талиесина, хотя доподлинно уверена не была. Никто не знал заранее, на кого падет жребий Увенчанного Рогами, но пульс Владычицы
