оглушительным. Наконец, когда крики «ура» и топот постепенно стихли, послышался голос:
– Итак, я постараюсь больше не задерживать ваше внимание (бурные аплодисменты), но, прежде чем я сяду на своё место (крики «Ура!»), я хотел бы сказать слово о нашем добром хозяине, мистере Тоуде. Мы все знаем, кто такой мистер Тоуд (громкий смех)… Хороший Тоуд, скромный Тоуд, честный Тоуд (крики восторга)…
– Только дайте мне до него добраться! – проскрежетал зубами Тоуд.
– Погоди, – еле удержал его Барсук. – Всем приготовиться!
– Позвольте мне спеть для вас песенку, – продолжал голос, – которую я сочинил в честь нашего хозяина (продолжительные аплодисменты)…
Затем Главный Ласка – а это был он – начал петь высоким, писклявым голоском:
Шёл на прогулку мистер Тоуд,
По улице шагая…
Барсук весь подобрался, крепко схватил палку обеими лапами, оглянулся на своих товарищей и вскричал:
– Час настал! Все – за мной!
И распахнул дверь.
О боже мой!
Какой крик, и писк, и визг наполнил комнату!
Ласки в ужасе ныряли под столы и скакали в окна как сумасшедшие! В каминную трубу кинулись хорьки и все там безнадёжно застряли! Это был поистине грозный момент, когда четверо разгневанных героев появились в столовой, – там переворачивались столы и стулья, наземь летели тарелки и стаканы.
Могучий Барсук ощетинил усы, и дубинка его так и свистела в воздухе. Крот, чёрный и мрачный, размахивал палкой, издавая боевой клич:
– Я – Крот! Я – Крот!
Дядюшка Рэт, решительный, не оставляющий врагу никакой надежды, так и звенел своим оружием всех времён и всех видов, прикреплённым к его поясу. А Тоуд, тот просто неистовствовал от волнения и уязвлённой гордости. Он раздулся вдвое против своей обычной величины; подскакивая в воздухе и гикая, он заставлял кровь застывать в жилах врага.
– «Шёл на прогулку мистер Тоуд!» – вопил он. – Я покажу им прогулку, они у меня прогуляются. – И он бросился прямо к Главному Ласке.
Их было всего-то-навсего четверо, но охваченным паникой ласкам казалось, что вся столовая полна чудовищ – серых, чёрных и рыжих, гикающих и раздающих удары дубинками грандиозных размеров; и они бежали с визгом ужаса и отчаяния, кидаясь в разные стороны – кто в окна, кто в печную трубу, только бы поскорее, только бы подальше удрать от этих ужасных дубинок.
И вскоре дело было сделано. Взад и вперёд вдоль всей парадной столовой расхаживали четверо друзей, опуская палки на всякую голову, которая вздумает высунуться. Через пять минут комната была очищена.
Через окна с выбитыми стёклами до них доносились затихающие вдали крики неприятелей, улепётывающих через луг. Распростёршись на полу, лежало около дюжины врагов, и Крот в срочном порядке надевал на них наручники. Барсук, переводя дух после трудов праведных, стоял, облокотившись о дубинку и вытирая пот с мужественного лба.
– Крот, – сказал он, – ты лучший из парней. Сбегай-ка наружу, пригляди за этой твоей горностаевой охраной, узнай, чего они там делают. Я думаю, благодаря твоим стараниям они-то уж не доставят нам сегодня много хлопот.
Крот тут же исчез прямо через окно, а Барсук попросил двоих оставшихся перевернуть стол и поставить его на ножки, он велел подобрать ножи, вилки, уцелевшие тарелки и стаканы из груды осколков на полу и поискать, не найдётся ли чего, что могло бы им послужить ужином.
– Меня нужно покормить, – сказал он без обиняков, в своей обычной простой манере. – А ну-ка, взбодрись и пошевеливайся, Тоуд. Мы отвоевали твой дом, а ты нам даже бутербродика не предложишь.
Вполне довольный собой, Тоуд был, однако, уязвлён тем, что Барсук превознёс Крота и притом ни слова не сказал в одобрение мистера Тоуда и не отметил, какой он мировой парень, и как отлично он сражался, и то, как он набросился на Главного Ласку, как перекинул его через стол одним ударом своей дубинки.
Но он ничего не возразил Барсуку, а принялся вместе с дядюшкой Рэтом рыскать в поисках пищи, и вскоре они нашли джем из гуайявы в стеклянной вазочке, и холодного цыплёнка, и язык – почти совсем не тронутый, разве только самую малость, некоторое количество бисквита со сливками и много салата из раков. А в буфетной они наткнулись на целую корзину французских булочек и обнаружили сколько угодно сыру, масла и сельдерея. Они уже собрались садиться за стол, когда в окошке показался Крот, похохатывая и волоча в охапке дюжину ружей.
– Всё! – сказал он. – Как я могу понять, горностаи, которые и так уже были заведены и нервничали, услыхав крики и вопли внутри дома, побросали ружья и приготовились бежать. Правда, некоторые какое-то время держались. Но когда ласки кинулись наутёк, горностаи решили, что их предали. Они схватились с ласками, а те пытались от них отделаться, чтобы скорее убежать. Так они боролись и катались по траве, пока многие не скатились прямо в речку! Они все так или иначе исчезли, никого там нет, а я собрал и принёс их ружья. Так что всё хорошо.
– Отличный и достойный зверь! – сказал Барсук, жуя цыплёнка и бисквит одновременно. – И ещё об одном одолжении я хочу тебя попросить, Крот, прежде чем ты сядешь с нами рядом поужинать. Я бы не стал тебя затруднять, но я знаю, что на тебя можно положиться. Мне бы хотелось, чтобы я мог это сказать о каждом из тех, с кем я знаком. Рэт мог бы этим заняться, но ведь он поэт. Я прошу тебя, отведи этих молодцов, лежащих на полу, наверх и заставь их вычистить и прибрать спальни. Проследи, чтобы они и из-под кроватей хорошенечко вымели, и сменили постельное бельё, и отогнули краешек одеяла, как это полагается делать. И проследи, чтобы они принесли по кувшину тёплой воды, и свежие полотенца, и нераспечатанный кусок мыла в каждую спальню. А потом можешь выдать им по трёпке на брата, если тебе этого захочется, и прогони их через чёрный ход. Я надеюсь, что мы больше никогда их не увидим. А потом возвращайся и поешь варёного языка. Он, право же, первоклассный. Я очень доволен тобою, Крот!
Покладистый Крот поднял с пола палку, выстроил пленников в линейку, скомандовал: «Шагом марш!» – и повёл свою команду на второй этаж. Через некоторое время он вернулся назад и, улыбаясь, сообщил, что каждому приготовлена спальня, чистенькая, как новая.
– Я не стал задавать им трёпку, хватит уж им на сегодня. Ласки тоже со мной согласились и просили меня не утруждать себя. Они очень раскаивались и просили прощения за всё, что они наделали.
