с двух сторон, препроводили беднягу в маленькую курительную комнату, которая выходит прямо в прихожую, заперли дверь и усадили на стул. Потом они оба встали прямо перед ним, а тот глядел на них с подозрением и злостью.
– Послушай внимательно, Тоуд, – сказал дядюшка Рэт. – Мы должны поговорить о банкете, и я очень сожалею, что этот разговор возникает. Но мы хотим, чтобы ты ясно понял раз и навсегда, что не будет никаких речей и песен. Постарайся осознать, что на этот раз мы не просим тебя, а обязываем.
Тоуд понял, что он в ловушке. Они всё наперёд разгадали, они видят его насквозь. Его мечта разбилась вдребезги.
– А может, я спою всего лишь одну маленькую песенку? – попросил он жалобно.
– Ни одной, – ответил дядюшка Рэт твёрдо, хотя сердце у него защемило, когда он увидел, как у бедняги дрожит нижняя губа. – Ни к чему это, Тоуди. Ты и сам знаешь, что все твои песни – это сплошное зазнайство, бахвальство и тщеславие. А все твои речи – это сплошное самовосхваление и… и… и страшные преувеличения… и…
– И спесь, – добавил Барсук, который любил называть вещи своими именами.
– Всё для твоей же пользы, Тоуди, – продолжал Рэт. – Ты ведь сам понимаешь, что рано или поздно тебе придётся начать новую жизнь, и сейчас для этого самое подходящее время. Что-то вроде поворотного момента в твоей жизни. И пожалуйста, не думай, что тебе труднее всё это выслушать, чем мне произнести.
Тоуд молчал, погружённый в свои мысли. Наконец он поднял голову, и по его лицу можно было сказать, что он пережил глубокое потрясение.
– Вы победили, друзья, – сказал он срывающимся голосом. – Не о многом я вас просил – просто покрасоваться ещё один вечерок, ловить ухом аплодисменты, которые всегда, как мне казалось, пробуждают во мне мои лучшие качества. Однако я знаю, что правы – вы, а не прав – я. С этого времени я буду совершенно другим. Друзья мои, вам никогда больше не придётся за меня краснеть. Я даю вам слово. Но боже мой, боже мой, как мне трудно его давать!
И, прижав платок к глазам, он, шатаясь, вышел из комнаты.
– Барсук, – сказал дядюшка Рэт, – я чувствую себя негодяем. Интересно, а ты?
– Понимаю, понимаю, – сказал дядюшка Барсук мрачно. – Но это надо было сделать. Ему ещё жить и жить здесь, и надо, чтобы его уважали. Ты что, хочешь, чтобы он был всеобщим посмешищем, чтобы его дразнили и над ним глумились всякие горностаи и ласки?
– Нет, конечно, – ответил дядюшка Рэт. – И кстати, о ласках. Какое счастье, что нам удалось перехватить ласку, когда она только что отправилась разносить эти его приглашения. Как только ты мне рассказал про утреннее, у меня закралось подозрение, поэтому я взял и поглядел на эти приглашения. Пришлось конфисковать всё. Они просто позорные. Бедный добрый Крот сидит сейчас в синей спальне и заполняет обыкновенные пригласительные билеты.
* * *
Время банкета приближалось. Мистер Тоуд всё ещё сидел в своей спальне, погружённый в задумчивость и меланхолию. Положив голову на лапы, он долго и глубоко размышлял. Постепенно лицо его прояснилось и он начал улыбаться – медленные и растянутые улыбки сменяли одна другую. Потом он начал хихикать смущённо и самодовольно. Потом он запер дверь, задёрнул шторы, составил все имевшиеся стулья полукругом, встал перед ними в позу, заметно раздувшись и увеличившись в размерах. Потом он поклонился, два раза кашлянул и запел громким голосом перед потрясённой аудиторией, которую он так ясно видел в своём воображении:
ПОСЛЕДНЯЯ ПЕСНЯ МИСТЕРА ТОУДА!
Мистер Тоуд – вернулся – домой!
Были крики в столовой и паника в зале,
Были визги в конюшне и вопли на причале,
Когда Тоуд – вернулся – домой!
Когда Тоуд – вернулся – домой!
И стёкла летели, и двери ломались,
Горностаи сбежали, и ласки умчались,
Когда Тоуд – вернулся – домой!
Трам-та-там – барабаны стучат!
И трубы трубят и поют,
И солдаты берут «под салют»,
И пушки палят, и машины гудят.
Герой – возвратился – назад!
Все кричите – урра!
Пусть никто не молчит, пусть громко кричит
Имя «Тоуд», что так славно и гордо звучит,
Будем праздновать мы до утра!
Он пел всё это очень громко с большим пылом и, когда допел до конца, начал всё сначала. После этого он издал глубокий вздох. Долгий, долгий, долгий вздох.
Потом он обмакнул головную щётку в кувшин с водой, причесался на прямой пробор, прилизал волосы, отпер дверь и спокойно спустился вниз, чтобы приветствовать гостей, которые к этому времени должны уже были начать собираться в гостиной.
Все звери закричали «ура!», когда он вошёл, и столпились вокруг него, поздравляя его и восхваляя его ум и боевые качества, но мистер Тоуд только легонько улыбался и бормотал: «Да нет, что вы!» – или иногда для разнообразия: «Совсем напротив!»
Дядюшка Выдра, который, когда он вошёл, ораторствовал, стоя на каминном коврике в кругу восхищённых слушателей, и рассказывал, как бы он поступил, если бы присутствовал при битве, кинулся к нему с распростёртыми объятиями и хотел сделать с ним по комнате круг почёта. Но Тоуд легонько отстранился, заметив:
– Нет, Барсук был мозговым центром, Крот и Рэт приняли на себя основной удар, а я просто был рядовым.
Звери были явно ошеломлены таким неожиданным оборотом дела, и Тоуд почувствовал, переходя от группы к группе гостей, что он был предметом острого интереса.
Барсук заказал роскошный и обильный ужин, и банкет необыкновенно удался. Было много разговоров, и смеха, и остроумия. Тоуд, конечно, сидел во главе стола, говоря приятные вещи гостям направо и налево. В промежутках он бросал взгляды на своих друзей и видел, как дядюшка Рэт и дядюшка Барсук глядят друг на друга с открытым от удивления ртом. И это доставляло ему огромное удовлетворение.
Некоторые из гостей, которые были помоложе и полегкомысленнее, стали спустя какое-то время перешёптываться, что, мол, раньше тут бывало веселее, кое-кто стучал кулаком по столу, кричал:
– Тоуд! Спич! Тоуд! Произнеси речь! Песню!
Но Тоуд только легонько качал головой, поднимал лапу, мягко протестуя, и настойчиво угощал гостей деликатесами; беседуя с каждым, задавал вопросы об их детишках, которые ещё не доросли до банкетов, и в конце концов у всех создалось впечатление, что банкет прошёл по всем правилам.
