на обочине. Тираж упадёт. Читатели уйдут. Вы же знаете, как это работает.
— Вы угрожаете?
— Нет. Я предлагаю. Вы — главный редактор. У вас тираж. У вас влияние. Вы можете направить мысль в нужную сторону. Не кричать. Не обвинять. Просто задавать вопросы. Почему мы так спешим с Америкой? Что мы теряем в Маньчжурии? Кто выигрывает от сокращения армии? Люди начнут думать. А думать — это уже полдела. Это может склонить чашу весов.
Кэндзи откинулся на спинку стула.
— Допустим, я соглашусь. Что дальше?
— Через неделю я принесу фотографию. Рукопожатие. Премьер-министр и американский посланник. Дата их встречи была 15 декабря. И записку. Краткую. Содержание письма. Вы опубликуете намёк. В редакционной колонке. Без имён. Просто вопрос: «Куда ведёт нас внешняя политика?» С ссылкой на «надёжные источники в правительстве». Ничего больше. Первый шаг. Это разожжёт дискуссию. Другие газеты подхватят. Армия увидит, что народ не спит. Премьер-министр задумается.
— А если меня вызовут в министерство?
— Скажите правду. Что получили информацию. Что проверили. Что это вопросы, а не обвинения. Они не тронут «Асахи». Пока. Вы — слишком большая газета. Слишком много читателей. Слишком много связей. А если тронут — это только подтвердит ваши вопросы.
— А вы? Почему рискуете?
Мужчина впервые улыбнулся. Но без радости.
— У меня сын в армии. В Маньчжурии. Он пошёл туда добровольцем — верит в империю, в великую Японию. Если мы уйдём по-тихому, сдав всё американцам, — это сломает его. Он увидит, как всё, за что дрался, отдадут без боя. Многие солдаты такие. Они не простят. Поднимут мятеж. И мой сын будет в первых рядах. Я не хочу, чтобы он умер за это. Или чтобы он стал предателем в своих глазах.
— Как я могу вам верить? Вы приходите, рассказываете сказки, просите публиковать. А доказательств нет.
— Доказательства будут. Через неделю. Но даже без них — подумайте сами. Зачем Америка вдруг стала такой доброй? Санкции душат нас уже год. Нефть, металл, машины — всё под запретом. А теперь — письма, улыбки, предложения. Это не дружба. Это капкан. Они хотят, чтобы мы открылись, а потом — ударят. Когда мы будем слабыми. А вторая группа — она видит это. Она готовит ответ. Не сейчас. Но скоро. И если пресса молчит — кровь прольётся зря.
— Допустим. А вторая группа? Что они планируют конкретно?
— Они ждут сигнала. Смотрят за каждым шагом премьер-министра. Если соглашение подпишут — они ударят. Не словами. Действиями. Армия не отдаст Маньчжурию. Не отдаст флот. Будет как в феврале. Только хуже. Потому что теперь они готовы. У них списки. Планы. Союзники в полиции. В бизнесе. Это не бунт — это контрреволюция. Чтобы спасти империю от тех, кто её продаёт.
— И вы хотите, чтобы пресса остановила это?
— Не остановила. Задержала. Дала время. Пусть люди увидят обе стороны. Пусть император увидит.
Кэндзи помолчал.
— Хорошо. Неделя. Если принесёте доказательства — подумаю, что делать с этим материалом. Если нет — забудем этот разговор.
— Договорились. Через неделю. Здесь. В то же время.
Кэндзи встал.
— Ещё одно. Если это ловушка — я узнаю. И тогда вам не поздоровится.
Мужчина кивнул.
— Я знаю. Поэтому и рискую, что дело важное.
Кэндзи вышел. На улице было темно. Снег падал на лицо. Он пошёл пешком до дома. В квартире сел за стол, достал блокнот. Написал:
«21 декабря. Встреча с человеком из аппарата правительства. Утверждает, что власть расколота на две группы: одна тянет к полному подчинению Америке с отказом от Маньчжоу-Го и сокращением армии; вторая готова на контрреволюцию ради сохранения империи. Тайная встреча в марте. Обещает доказательства через неделю.»
Он закрыл блокнот, положил в ящик стола, запер на ключ. Кэндзи думал, что мужчина был обычным милитаристом, которых Накамура, казалось, загнал в подполье. Но если то, что он говорит, правда, значит военные могут быть ещё сильны. А это означает, что Накамура может не удержаться у власти и тогда снова возникнет опасность большой войны, которую, как он думал, они уже смогли избежать. Он думал, что, может, надо связаться с людьми Накамуры и предупредить. Но кто знает, возможно, окружение Накамуры само готовит против него переворот и тогда Кэндзи подставит сам себя. И ведь на сегодняшней встрече его собеседник упоминал премьер-министра и военных, но ни разу не назвал Накамуру. Значит, он знал больше, чем говорил, а возможно, его кто-то подослал. А соглашение с Америкой — эта информация точно должна заинтересовать советскую сторону. И он должен был сообщить об этом. Снег за окном всё падал. Кэндзи долго смотрел в окно. Город спал под белым покрывалом. А он — нет.
Глава 5
На следующий вечер, после игры в карты, ровно в восемь часов, Рябинин подошёл к дому на Старом Мясте, где располагался подвал «У Шимона». Снег всё ещё падал, но уже не такими крупными хлопьями, как накануне, а мелкими, почти невесомыми, которые кружились в свете фонарей и оседали на мостовой тонким слоем. Улица была узкой, вымощенной булыжником, с домами, фасады которых сохранили следы веков: потемневший кирпич, деревянные ставни, кованые фонари над дверями. Вход в «У Шимона» был скромным — простая деревянная дверь с медной ручкой, потёртой от частого использования, и маленькой табличкой с выгравированным именем, едва заметной в полумраке. Рябинин толкнул дверь, и она открылась с лёгким скрипом, выпуская наружу тёплый воздух с ароматом жареного мяса, капусты и специй.
Он спустился по узкой лестнице из тёмного дерева, ступени которой были отполированы до блеска тысячами ног. Подвал был небольшим, но уютным: низкий потолок с балками, покрытыми копотью от свечей и ламп, стены из грубого камня, на которых висели старые гравюры с видами Варшавы — рыночная площадь, замок, Висла с лодками. В центре зала стоял длинный деревянный стол на десять человек, но сейчас он был пуст, а по углам располагались маленькие столики на двоих или четверых, с грубыми скамьями вместо стульев. Камин в углу горел ярко, поленья из сосны потрескивали, отбрасывая блики на пол, устланный соломой и опилками для тепла. Лампы были простыми — керосиновые, со стеклянными колпаками, дающими мягкий жёлтый свет. За стойкой, которая служила и баром, стоял хозяин — коренастый мужчина лет пятидесяти с густой бородой и фартуком, перевязанным поверх свитера. Несколько посетителей уже сидели: пара пожилых мужчин у окна пила
