назад чистая и аккуратная, теперь была залита красным, стрелки расплылись, названия городов утонули в крови.
Листер был у двери, держась за косяк, кровь капала с руки.
— Француз… Дювалье… это он… портфель… — прохрипел Листер.
Один из охранников бросился к телефону на стене, второй — к окну, распахнул штору, крикнул вниз во двор:
— Машину к подъезду! Срочно врача! Перекрыть квартал! Всем постам — чёрный «Ситроен», француз, высокий, в тёмном костюме!
Но было поздно.
Машина с Жаном Дювалье уже выехала на Гран-Виа, свернула на Алькала, потом на Пасео-дель-Прадо, потом на Аточа и растворилась в потоке машин, людей, трамваев, повозок, направлявшихся к вокзалу.
Через полчаса в доме уже работали следователи. Они фотографировали каждый сантиметр, собирали осколки в коробки, снимали отпечатки, измеряли угол разлёта шариков. Тело Диаса завернули в простыню, вынесли вниз и положили в санитарную машину. Эрнандеса и Кодовилью — тоже. Чеку и Листера увезли в госпиталь. Рафаэль сидел внизу, в комнате охраны, завёрнутый в одеяло, и пил воду мелкими глотками. Он всё ещё не мог говорить.
К вечеру того же дня по всем каналам партии, милиции, армии, интербригад прошёл приказ: найти француза Жана Дювалье, живым или мёртвым. Его фотографии разослали по всем постам, вокзалам, портам, границам. Но его уже не было в Испании. Он пересёк границу ночью через перевал в Пиренеях, тот же, которым пришёл, с новыми документами, новым именем и билетом на пароход из Барселоны в Марсель.
А в Мадриде, на улице Сан-Бернардо, дом номер 17, третий этаж, кабинет остался пустым. Дверь опечатали красной сургучной печатью.
Операция по Сарагосе была отложена на неопределённый срок. Партия осталась без генерального секретаря. И в тот день многие поняли, что война идёт уже не только на фронте.
Глава 4
Двадцатое декабря 1936 года в Токио выдалось холодным, но удивительно ясным. На крышах домов и храмов лежала тонкая корка инея, сверкавшая, словно сахарная пудра. В воздухе стоял запах угольного дыма от жаровен уличных торговцев и лёгкий аромат мандаринов, которые уже продавали на каждом углу в плетёных корзинах. На главных улицах Гиндзы и Нихонбаси появились первые новогодние украшения: кадомацу из сосновых веток и бамбука у входов в крупные магазины «Мицукоси» и «Мацудзакая», красные бумажные фонарики над дверями чайных домов, маленькие деревянные фигурки дракона на витринах.
Кэндзи Ямада получил приглашение три дня назад. Конверт из плотной кремовой бумаги с золотым тиснением герба правительства был привезён в редакцию «Асахи Симбун» курьером в тёмно-синем мундире. Внутри — карточка с каллиграфически выведенными иероглифами: «Просим почтить своим присутствием приём для главных редакторов токийских газет в резиденции премьер-министра. 20 декабря, 14:00». Внизу стояла подпись премьер-министра Хирота Коки.
Кэндзи Ямада вышел из редакции в половине первого. На нём было новое пальто тёмно-серого цвета из плотной английской шерсти, под ним — костюм-тройка того же оттенка, сшитый у портного на Гиндзе две недели назад специально к таким случаям. Белая рубашка с жёстким воротничком, галстук тёмно-бордовый с едва заметным узором в мелкую клетку, чёрные кожаные перчатки и новая фетровая шляпа. В руках был небольшой портфель из тёмной кожи, в котором лежали блокнот, пара карандашей и полученное приглашение.
Резиденция премьер-министра находилась в районе Нагататё, в десяти минутах езды на такси от Гиндзы. Кэндзи предпочёл пройтись пешком: хотел подышать морозным воздухом и привести мысли в порядок. По дороге он миновал несколько правительственных зданий, выстроенных в европейском стиле с колоннами и балконами, у которых уже стояли новенькие чёрные автомобили с флажками на капотах. У входов в здания дежурили полицейские в длинных шинелях и белых перчатках, отдававшие честь проезжающим машинам.
Ровно в тринадцать сорок пять он подошёл к воротам резиденции. Два охранника проверили приглашение, сверили его со списком, после чего пропустили внутрь. Двор был вымощен плитами, посыпанными мелким гравием, по бокам росли аккуратно подстриженные кусты самшита и несколько старых сосен. В центре была широкая дорожка, ведущая к главному входу. У дверей уже стояло несколько десятков человек: главные редакторы и их заместители, все в строгих костюмах, с пальто на руке или в руках у сопровождающих.
В гардеробе посетители снимали пальто и шляпы, передавали их служащим в белых перчатках и получали номерки из слоновой кости. Кто-то поправлял галстук перед зеркалом, кто-то тихо здоровался со знакомыми. Кэндзи узнал многих: седого Осака из «Майнити Симбун», всегда немного сутулого, в толстых очках; молодого и амбициозного Такаги из «Токио Нити-Нити»; пожилого Ямамото из «Хоти Симбун», который курил трубку даже в помещении, пока не получал замечания; и одну женщину — госпожу Фудзимото, главного редактора женского журнала «Сюфу но Томо», в строгом тёмно-синем костюме с юбкой до колен и маленькой брошью в виде хризантемы.
Зал приёма был огромным, с высоким потолком, украшенным лепниной в европейском стиле, а пол был покрыт татами по краям и коврами в центре. На стенах висели картины японских художников в стиле нихонга: горы Фудзи, цветущая сакура, рыбаки на лодках. Длинный стол из чёрного дерева тянулся почти через весь зал, накрытый белоснежной скатертью до пола. На нём стояли фарфоровые чайники с зелёным чаем, чашки с золотым ободком и гербом хризантемы, вазы с ветками сосны и красными ягодами нантен.
Фуршетные столы стояли вдоль стен. Один — полностью японский: большие деревянные подносы с сашими из тунца, желтохвоста и лосося, нарезанными так тонко, что они просвечивали на свету; горки свежего васаби, натёртого прямо здесь; маленькие пиалы с соевым соусом; жареные креветки эби-темпура, ещё тёплые, с хрустящей корочкой; кубики тофу агэ, обжаренные до золотистого цвета; маринованные овощи цукэмоно в стеклянных мисках — дайкон, огурец, баклажан; онигири с умэбоси и сяке, завёрнутые в нори; миски с супом мисо, в котором плавали кусочки тофу и вакамэ.
Второй стол — европейский: длинные багеты, нарезанные ломтиками; сыры — камамбер, гауда, чеддер, привезённые из Иокогамы; тонко нарезанная ветчина; маленькие пирожные с кремом и клубникой; шоколадные эклеры; фрукты — яблоки, груши, виноград, мандарины в корзинках; бутылки саке в серебряных ведёрках со льдом и европейское вино — бордо и рейнское.
Третий стол — смешанный: жареные куриные шашлычки якитори с соусом терияки, говядина сукияки в маленьких чугунных горшочках, которые поддерживали тепло на спиртовках; маленькие порции удона в бульоне; европейские сэндвичи с огурцом и ветчиной; даже несколько тарелок карри-райсу с густым соусом и кусочками говядины.
Люди ходили между столами, брали еду на маленькие фарфоровые тарелочки, пили чай или саке из крошечных
