любые слухи про неё создадут, чудовищные риски для неё самой и для Марии Антоновны.
— Тьфу на тебя, Вадим, — возмутилась Василиса. — Умеешь ты волну нагнать.
Какое-то время Василиса молчала. Она не хуже меня знала, что инквизитор Денис укатил и никто за нами не смотрит.
— Ладно, — выдохнула она сквозь зубы. — Скрепя сердце соглашусь, но только на лёгкое «покрывало молчания». Чтобы она просто имела волю молчать об этом с посторонними.
Она подняла руку. Пальцы сложились в сложную фигуру. Василиса прошептала несколько длинных протяжных звуков. В воздухе перед нами на секунду вспыхнули странные угловатые символы. Они повисели мгновение, светясь призрачным голубым светом, и полетели вперёд, в направлении комнаты, где была баба Маша, растворившись по пути.
Заклинание сотворено. Теперь тайна стала тайной.
В этот момент занавеска отдёрнулась. Вышла Мария Антоновна. Лицо её было серьёзным, тревожным.
— Нет, вы как хотите, молодежь, — заявила она, уперев руки в боки. — А я за Ирку переживаю теперь. Мало ли, почему её к вам прислали. А вдруг опасность какая? Бандиты, коллекторы, ревнивый жених с ножом?
Она пытливо посмотрела на Василису.
— Василиса, ты её по своим базам точно пробивала? Она точно просто свидетель и всё? А не киллер Никита в отечественной сборке? Или аферистка какая на доверии?
Василиса, уже спокойная, уверенная в своей магии, улыбнулась.
— Проверяла, Мария Антоновна. Вдоль и поперёк. Она не уголовница, не беглый преступник и не криминальный элемент. Определённо никаких грехов по данным полиции за ней нет. Она просто свидетель. Чиста перед законом, словно слеза младенца.
— Фух, — выдохнула старушка, крестясь на угол с иконами и Гагариным. — Слава богу, я в глубине души так и думала, но червячок сомнений был.
Из-за занавески вышла наша подопечная.
Зрелище было… специфическим. На ней был надет бесформенный свитер ярко-розового цвета с оленями, которые выглядели так, будто они накурились чем-то запрещённым и юбка-макси, в которой можно было спрятать небольшую контрабанду и бабушкины шерстяные носки из чёрной овечьей шерсти. Но самое удивительное, всё сидело и её вполне устраивало.
Она оглядела себя, провела рукой по грубой шерсти свитера и улыбнулась.
— Тепло, — сказала она. — И мягко. Спасибо Вам, бабушка.
Мария Антоновна прослезилась.
— Ой, ты ж моя хорошая! «Бабушка»! Прямо как родная. Ну, иди сюда, дай я тебе хоть волосы причешу, а то, как у Вадима на голове воронье гнездо.
Василиса остановила бабу Машу:
— Нам с… Ириной надо поговорить. Наедине. Буквально пару слов. Инструктаж.
— Да говорите, господи, — махнула рукой хозяйка, пропуская их в соседнюю комнату. — Я пока картошки начищу.
Василиса взяла девушку под локоть и отвела в ту комнату, где она переодевалась.
Я остался стоять там, где был, делая вид, что изучаю фотографии незнакомых людей на стене. Мой слух тем временем уловил тихий шёпот Василисы.
— Слушай меня внимательно, — говорила она, глядя девушке прямо в глаза. — Ты здесь в безопасности. Но есть правила. Ты — Ирина. Она про твою потерю памяти не знает. Никому, слышишь, никому не говори, что ты ничего не помнишь. Если спросят, откуда ты, говори «из города». Если спросят про работу, говори «фрилансер». Баба Маша не поймёт, но отстанет. С чужими лучше вообще не общайся.
— Хорошо, — шепнула девушка. — Я поняла. Ирина. Из города. Фрилансер. А что со мной не так? Почему я ничего не помню?
— Мы не знаем, но всё выясним, — голос Василисы стал ещё серьёзнее. — Мы найдем врачей получше, чем наш поселковый фельдшер. Пока просто живи. Ешь, спи, смотри телевизор, гуляй во дворе. Поняла?
— Да.
— Вот и умница.
Василиса вышла из комнаты и обратилась ко мне.
— Всё, — сказала она в полный голос. — Пошли отсюда.
Глава 6
Гуси и доски
Выйдя от бабы Маши, мы с Василисой сразу же услышали протяжные, полные драматизма крики.
— Ах вы, окаянные! Тунеядцы! Паразиты на теле трудового народа! Сталина на вас нет! НКВД на вас наслать, отправить лес валить!
Голос принадлежал бабе Нюре, известной на весь поселок своим склочным характером и стаей гусей, которая под её началом гуляла по всему Колдухину.
Обойдя УАЗ, мы увидели живописную картину.
На сложенных у обочины толстых бревнах (остатках какого-то разобранного сруба) сидела компания местной молодежи. Это был знакомый мне Виктор и его приятели, они сидели на брёвнах, сжимая в руках банки с дешёвым энергетиком, и выглядели как римляне, осаждённые галлами.
Вокруг них, шипя и вытягивая шеи, бродила и беспрерывно пачкала та самая стая жирных белых гусей. Гуси никуда не спешили и методично покрывали бревна, землю и ботинки молодежи продуктами своей жизнедеятельности.
Баба Нюра, стоя чуть поодаль с хворостиной, дирижировала этим хаотичным оркестром.
— Идите нахрен, демоны преисподней! — орал один из парней, отпихиваясь ногой от особо наглого гусака.
— Это куда это ты его послал? — визжала бабка. — Да как ты смеешь! Расселись тут! Гусям пройти негде! Всё сидите и сидите, штаны протираете! Тунеядцы! Трутни, лодыри и дармоеды!
Василиса ускорила шаг.
— Граждане, прекратите нарушение общественного порядка! — гаркнула она своим фирменным полицейским голосом.
Баба Нюра осеклась, увидев представителя власти с одеялом под мышкой. Гуси, услышав громкий голос, недовольно загоготали и стали отступать.
Молодёжь облегченно выдохнула.
— Василиса Андреевна! — заголосила бабка. — Приструни их! Житья нет! Сидят тут с утра до ночи, музыку свою мерзкую слушают, семечки плюют! Для моих гусей это стресс, они от него могут похудеть.
— Анна Петровна, — устало сказала Василиса. — Улица — место общественное. Ребята алкоголь не пьют, ничего не нарушают. А вот ваши гуси перегораживают проезжую часть.
— Так никто ж не едет!
— Всё равно, помеха движению.
Бабка засопела, переваривая новый для себя юридический термин «помехи движению».
Василиса повернулась к компании. Её взгляд стал строгим, хотя серьёзность образа портило одеяло.
— А вообще, Анна Петровна права. Чего вы тут расселись? — спросила она. — Бабуся, конечно, перегибает, но доля правды в её словах есть. Здоровые лбы. Могли бы не бездельничать, а работать. Или учиться. Время — деньги.
Парень в центре, высокий, худой, с острыми скулами (это был Виктор, негласный лидер местной тусовки) мрачно усмехнулся.
— Работать? — переспросил он с горечью. — Так работы же в посёлке нет. Вообще нет, Василиса Андреевна.
