Все работодатели умерли, в магазинах штат укомплектован тётями Зинами на сто лет вперёд. Куда нам идти? В гусиные пастухи к бабе Нюре?
— Кто ищет, тот всегда найдёт, — бросила Василиса банальную истину, которая в Колдухине может звучать неуместно.
Я вмешался, потому что уже знал этих ребят (и даже немножко побил). Почтальон знает многое.
— Василиса, полегче, — сказал я, выходя вперёд.
Она удивлённо посмотрела на меня:
— Ты чего?
Я указал пальцем на Виктора:
— Витя не может уехать и найти работу в городе. Он единственный, кто ухаживает за парализованной бабушкой. Отец ушёл за хлебом пять лет назад и не вернулся, мать с онкологией в районе лежит. На ком дом? На Вите. Он ей памперсы меняет, между прочим.
Виктор опустил глаза, стиснув банку энергетика так, что жесть хрустнула. Про эту часть своей жизни он не особо любил рассуждать.
Я перевёл палец на коренастого парня в старой кожанке:
— Фазан, он же Борис. Единственный мужчина в доме. У него три младшие сестры и мать-алкоголичка. Он держит всё хозяйство: огород, свиней, кур. Если он уедет, например, на вахту, она всё пропьёт или дом спалит.
Я указал на третьего, с затравленным взглядом:
— Влад. Набрал микрокредитов, чтобы выплатить долги матери, которую развели мошенники. Теперь прячется здесь от коллекторов, потому что им лень ехать в такую дыру, как Колдухин.
— Марина, — я кивнул на девушку. — Ей просто некуда ехать. Ни диплома нормального, ни родни, ни знакомств за пределами Колдухина. Сирота при живых родителях.
— И Глеб, — я показал на последнего. — Ремонтирует бабкин дом, в котором живёт с ней же, пострадавший от пожара. Там крыши половина нет. Какая ему работа, если скоро зима, а у него клеёнка над головой?
Я обвёл их взглядом.
— То есть у каждого здесь есть железобетонная личная причина, по которой он не может встать и уехать в светлое будущее. Ты думаешь, им нравится тут торчать? На этих брёвнах, в гусином дерьме? Все их одноклассники, кто смог, кто был посвободнее или побогаче, разъехались. В Москву, в Питер, хоть в Краснодар. А они тут. Как привязанные. Якоря у них тяжёлые, Вася.
Повисла тишина. Звенящая, неловкая. Баба Нюра даже перестала махать хворостиной.
Виктор поднял голову и посмотрел на Василису с вызовом:
— Смотрите, Василиса Андреевна. Вы тут полгода служите. А Вадим всего ничего, пару недель почту носит. А он про нас всё знает. А Вы… Вы с народом работу не ведёте. С населением не общаетесь, только бумажки свои пишете.
Он хмыкнул:
— Я тут читал в интернете… Есть метод ирландских полицейских. Они плотно общаются с согражданами, знают каждого собаку по имени, пьют с людьми чай и не только чай, слушают их. И в Ирландии нет отчуждения и пропасти непонимания между полицией и народом. А у нас — есть.
Василиса от такой пламенной речи несколько раз моргнула.
С моей точки зрения, особой пикантности придавал тот факт, что она, как и я, была в первую очередь двоедушник, то есть профессию свою она использовала как базовое прикрытие, а не дело всей своей жизни. И тут, внезапно, ей прилетает критика за всю систему МВД.
Она вздохнула.
— Ладно, — сказала она сухо. — Я не буду на это отвечать.
Поскольку основную нашу проблему мы разрешили (Вилену/Ирину пристроили), народные волнения с участием гусей прекратились, она посчитала свой долг исполненным и пошла прочь, держа спину прямо.
Баба Нюра, почувствовала, что теперь ей никто не помешает вспомнить про Сталина, открыла было рот, чтобы продолжить скандал. Однако заметила, что её гуси, воспользовавшись заминкой, бодро ушли в сторону чужого огорода с капустой.
— Ах вы, ироды! Куда пошли, неслухи! — завопила она и прихрамывая, побежала за птицами.
Я остался с ребятами.
— Вадим, — сказал Виктор, протягивая мне руку. — Спасибо. Ты нормально её срезал. Респект.
Я неопределённо пожал плечами. Мне не хотелось обижать Василису, но и она мыслила слишком формально.
— Ребят, — сказал я, глядя на них. — А я смотрю, вы злые какие-то. Раздражительные, дёрганые. Глаза бегают.
Они переглянулись.
— У вас же синдром отмены, — констатировал я без обиняков. — Ломает вас. После того, как вы перестали принимать кое-какие… запрещённые и осуждаемые мной вещества, которые вам толкал цыган.
Я знал, о чём говорю, потому что лично стырил у наркотрафика сумку с дурью.
Виктор скривился:
— Да не только в этом дело, Вадим. Хотя и ломает, чего уж скрывать. Скучно было, вот и долбились. А сейчас что делать? Так-то мы на Василису нарычали, но она права, по сути. В Колдухине — тухляк. Болото. День прошёл и хрен с ним. Завтра такой же будет.
— Поверьте мне, — сказал я тихо, но веско. — Завтра будет другим. Скоро всё начнет меняться. Есть периоды спада, есть периоды подъёма. Как в физике, принцип маятника.
— Ага, — мрачно отозвался Виктор. — Только у нас в периоды спада хоть в петлю лезь. И это, Вадим, не фигуральное выражение. У нас за год в поселке четыре суицида. Безнадёга тут. Она же как радиация. Невидимая, но убивает.
Эти слова заставили меня вспомнить сообщение от мегалита. «Уровень счастья». «Смысл жизни».
Если здесь люди вешаются от тоски, то никакой Мегалит не поможет. Сначала надо дать им причину жить.
— А если бы у вас был клуб? — спросил я вдруг. — Нормальное место. С музыкой, с бильярдом, с кино? С интернетом нормальным? Вы бы не так тосковали? Вам же просто нехреном заняться по вечерам, кроме как на брёвнах сидеть и гусей гонять.
Глаза у них загорелись, но тут же погасли.
— Клуб… — мечтательно протянула Марина. — Было бы круто. Танцы… Фильмы… Разговоры.
— Да кто б нам его дал? — Виктор сплюнул под ноги. — Мы же тебе рассказывали. Старый ДК объявлен аварийным еще несколько лет назад. Там потолки стали падать. И всё. Пишите письма мелким почерком в «Спортлото». Пал Семёныч разводит руками — денег нет, но вы держитесь.
Он указал на другой конец улицы, где неприкаянным стояло старое, восстановленное после Войны ДК, огромное здание с колоннами, ныне мёртвое и холодное.
— Ну, я попробую что-то сделать, — сказал я.
— Ты? — усмехнулся Влад. — Почтальон? Ты волшебник, что ли?
— Только учусь, — подмигнул я. — Ладно, бывайте, народ.
