такая социальная энтропия, нивелировка, которая есть в то же время и приведение к абсурду связанного с нигилистическим материализмом социализма и «принудительное равновесие жизни», не составляют отличительной особенности одного только социализма. Свойства эти присущи также и миросозерцанию «прогрессизма», основы которого, как это вменяется все более и более в наше время, в сущности те же, что и у социализма.
52
Добро возникает как являемость утверждающей себя в творческом активизме самоотдачи Абсолюта. Он в полноте своей непознаваем, но раскрывает себя в ответно обращенной к нему свободно волящей активности твари (человека), являемой как любовь. Зло же возникает как удержание похищенного у Абсолюта, как молчание и глухота в ответ на любовь, как личина, надетая на безликую пустоту.
53
Показательным и символическим в этом отношении представляется ничтожный на первый взгляд факт переименования всякого рода, являющийся столь типичным для овладевших Россией социалистических паразитов. Не будучи в состоянии ничего создать и выстроить, они переименовывают не ими созданное и не ими построенное. Эти революционные переименования являются своего рода клеветой, сквернословием (копролалией), вполне реальными, но бессубстанциальными. Ибо субстанция как раз чужеродна оскверняющему ее революционному злословию.
54
«Урицкий был один из гуманнейших людей нашего времени, неустрашимый боец, человек, не знавший компромиссов, он вместе с тем был человеком добрейшей кристальной души» (из статьи Зиновьева, цит. у М. А. Алданова, «Современ. Записки», ХVI за 1923 г., Париж). Мы приводим эту цитату, ибо она типична для «коммунистической словесности» с ее идеологической лживостью и убийственно-пошлым трафаретом. Вместе с тем этот образчик замечателен потому, что в нем вещи названы своими именами. Здесь очевидны моральная лживость, фактическая ложность и вместе с тем формальная правда в самораскрытии ложно-лживого феномена. Что Урицкий «добр» – это утверждение лживое; что он «кристальной души человек» и «боец» – это представление ложное. Но что он «гуманный», ибо целиком является порождением духа европейского «просветительства» и «гуманизма» – это правда. Говоря короче, ложь революционного гуманизма есть самораскрытие его сущности и, значит, правда о нем. Так зло всегда само себя уничтожает и само себя изобличает.
55
Термин этот мы понимаем здесь по преимуществу миросозерцательно и философски, а не исторически и географически. В этом смысле надлежит признать, что в пределах географической и исторической Европы имеются духовные не-европейцы; и что «Европу» в философском смысле составляют, в числе прочих, духовно европеизированные не-европейцы.
56
Обобщая это, можно сказать, что на Западе и элементаризм имеет форму (видимость) примитива, а в России и примитив имеет часто форму элементаризма.
57
В этом смысле показателен проф. Р. Штаммлер с его книгой «Хозяйство и право» (Wirtschaft und Recht), а у нас проф. Петражицкий («Введение в изучение права и нравственности»). Экономизм первого и психологистический релативизм второго, конечно, явления одного и того же порядка; они – база той стабильной устойчивости революционного элементаризма, который столь характерен для буржуазного гражданства Западной Европы. Его революционная природа очень хорошо вскрыта К. Леонтьевым: «Революция XVIII и XIX вв. вовсе не значит террор какой-нибудь и казни (террор может быть и белый); она не есть ряд периодических восстаний (восстание Польши, восстание басков в Испании, Вандея во Франки были реакционного, а не революционного характера); революция не есть какое-нибудь вообще антилегальное движение (не все легальное зиждительно, и не все с виду беззаконное разрушительно); такие определения современного нам революционного движения односторонни, узки и сбивчивы. Если мы скажем вместе с Прудоном, что революция нашего времени есть стремление ко всеобщему смешению и ко всеобщей ассимиляции в типе среднего труженика, то все станет для нас понятно и ясно. Прудон может желать такого результата, другие могут глубоко ненавидеть подобный идеал; но и врагу, и приверженцу станет все ясно при таком определении революции. Европейская революция есть всеобщее смешение, стремление уравнять и обезличить людей в типе среднего безвредного и трудолюбивого, но безбожного человека, немного эпикурейца и немного стоика». (Восток, Россия и Славянство, стр. 415–416). Идеология революционно-элементарной трансформации так же откровенно выражена у знаменитого Фридриха Христофора Шлоссера (Schlosser, 1776–1861). Его положение «чтобы нации очистились пламенем революции как в огненной купели и чтобы это пламя проникло во все старое дерево, от корня его и до вершины» (см. его «Историю XVIII века»), в сущности есть исповедь и самораскрытие всего европейского духа. Для такого европейца революция заменила крещение, она заменила ему правду, и в ее кровавой купели он находил новую жизнь, во всем противоположную Христу и Его правде. Здесь секрет «адогматической» религиозности Шлоссера. Заметим между прочим, что его поклонниками были пресловутый Чернышевский и кровожадный Серно-Соловьевич. Ср. почитание революции у Гегеля и Канта; также у совр. Генриха Манна (Статья «Вольтер и Гете»). Философия истории Шлоссера, с ее религией революции, и Гиббона, с его откровенной ненавистью к христианству, в сущности тожественны, ибо ненависть к христианству есть революция, а революция в основе есть ненависть к христианству.
58
Людей умственного труда в России нельзя смешивать с интеллигенцией, бывшей большею частью представительницей грамотной и полуграмотной некультурности, умственной лени и спячки. Установившееся в настоящее время в России положение можно даже охарактеризовать как истребление интеллигентами людей умственного труда и духовной культуры.
59
Ср. Якушкин, Записки, М., 1905 г., цит. у М. О. Гершензона «П. Я. Чаадаев, жизнь и мышление», СПб., 1908 г., стр. 13–14.
60
Практика иезуитов совершенно ничтожна сравнительно с размерами реальных злодеяний, чинимых российской социалистической мафией.
61
Типичен в этом смысле пресловутый «марксист» Дебогорий-Мокриевич, никогда не читавший Маркса и не знакомый с ним.
62
Судьба развивавшихся П. Я. Чаадаевым историософских идей является доказательной иллюстрацией к вышеупомянутому процессу самоочищения и самоконцентрации революционно-западнической идеологии. Ибо из всего сложного и часто гениального контекста идей П. Я. Чаадаева традиция усвоила лишь элементарно-отрицательный момент, отбросив все конструктивно-положительное и ценное.
63
Легенда о двух революциях, февральской и октябрьской, из которых вторая будто бы противоречит первой, – типичный образец ложно-лживого элементаризма.
64
Основанный Петром Петербург был и оставался, в этом смысле, цитаделью революции – как коронованной и титулованной, так и нигилистической («разночинцы»). Перенесение революционной столицы из Петербурга в Москву надо понимать как, с одной стороны, политико-идеологическое нападение Запада на
