class="empty-line"/>
Граф отпустил мою ладонь:
— Всё в порядке?
— Да, да, — кивнула я, старательно выводя следующую букву.
Ну и коряга получается!
Следующая линия уехала вниз, когда он провел горячим пальцем по моей щеке, с заботой всматриваясь в лицо.
— Ты так дышишь...
Заяц тоже дышит чаще, когда охотник рядом.
Я стала выводить следующую букву, фух, он отнял руку от моего лица, но тут же сжал запястье. Оно запульсировало.
— Твоё сердце так сильно бьётся.
И заячьи сердца тоже выпрыгивают из груди.
— Но вряд ли они хотят поцеловать охотника.
Стол перевернулся, когда я встала. Чернила разлились по ковру.
— Что вы сказали? — Я не могла успокоить дыхание. — Вы?.. Слышите мысли?
— Только когда прикасаюсь.
Он протянул ко мне руку, я отшатнулась:
— Тогда больше меня не трогайте. И я не хочу вас целовать! Не было даже мысли такой, я же притворяюсь вашей племянницей.
— Жаль, очень жаль, — но ему было жаль не того, что я не хочу его целовать, он смотрел на перо в моей руке, — ты сломала его, а оно лебединое.
Позже я корила себя. Как посмела подумать, что он хочет меня поцеловать?
Я слишком быстро привыкла, что больше не уродина. Один день и всё, уже не вздрагиваю, когда вижу себя в зеркале. А он, конечно, не видит во мне свою племянницу, это я уяснила, но он видит меня настоящую. Некрасивую, недостойную любви.
Сломанную.
Я положила левую руку на живот. Правой прижимала листы бумаги с буквами. На уроке мы дошли до буквы "и". Теперь меня ждало много строчек.
Больше он ко мне не притрагивался.
Он поднял стол, подобрал чернильницу, дал новое перо. И даже извинился за то, что без разрешения читал мысли.
Пока я писала букву "а" снова и снова, он звенел склянками в углу. А потом вылил на пятно жидкость, и оно просто исчезло.
Дальше он вел себя обходительно.
Я же не сразу поверила, что он читает мысли только через прикосновения, поэтому думала всякое, вспоминала шутки, слышанные от друзей отца, обзывала графа разными словами и даже мысленно сказала пошлость, от которой загорелись щёки. Но только у меня.
Он оставался несгибаем. Может быть, он так хорошо играл. Но если бы он читал мысли, разве бы не знал, что пишет гусиными перьями?
Перед обедом я спустилась по винтовой лестнице на пятый этаж, открыла дверь и столкнулась лицом к лицу со Стефкой. Мы вздрогнули обе.
— Я пришла за подносом, — сказала она, глядя в пол.
Спустившийся за моей спиной граф протянул поднос через мою голову.
— О, Стефанида, — по внешности было понятно, что он ожидал её здесь увидеть, — ждёте не дождётесь поездки в город? Говорят новый писарь пригож собой, поэтому вы часто к нему захаживаете.
Она вспыхнула, забрала поднос и побежала вниз.
— Новый писарь такой же уродливый, как и предыдущий, но помогает ей строчить доносы в инквизицию, — объяснил граф.
— А инквизиция?
— Там не верят в оборотней и вампиров.
Понятно. В ведьм верят. И драконов тоже.
Я не могла ненавидеть Стефку за доносы на графа, всё же у неё друг пропал, а граф вредничает и не хочет говорить, где он.
Я отошла на пару шагов, потом оглянулась, граф как раз закрывал дверь.
— Подождите, — позвала я и тихо спросила, — а Бойко... съели?
Граф улыбнулся, словно оскалился.
— Хуже, — и тут же улыбка сошла с его лица, сменилась тревогой, — и если он до сих пор не вернулся, значит, не вернётся никогда.
Обед прошёл тихо. Я искала в толстенной книге Цини знакомые буквы и надеялась, что со стороны будет казаться, что читаю.
Граф спустился, но на обед не пришёл.
Я видела в окно столовой, как он с тростью идёт в сторону леса, туда, где конюшня и сарай. Что понадобилось там графу, я не стала спрашивать, чтобы не навести Стефку на новые подозрения.
После обеда я вернулась в комнату Цини и села за строчки, накинув одеяло на плечи — окна дрожали, за ними ветер гнул деревья. К вечеру впрочем погода улучшилась и ничего не напоминало о короткой буре.
На ужине граф тоже не появился. Стефка же явно боялась оставаться со мной наедине, когда неверный свет исходит от огромного подсвечника посреди стола. Наверняка, на моё лицо ложились такие же странные тени как и на её. То нос длиннее. То вместо рта провал.
Она сбегала сразу же, как приносила блюда.
Когда я вышла в коридор, в подсвечниках на стене загорелись свечи. Дверь кухни раскрылась. И конюх, перекидывая карты из руки в руку, позвал меня присоединиться к следующей партии. Я помотала головой и улыбнулась, чтобы он не принял отказ за снобство.
Рука уже болела от строчек, но я старательно выводила и выводила буквы, пока не услышала топот копыт. Но снаружи никого не было. Никто не въехал в освещенный факелами двор. Только конюх высунулся из окна кухни, как же как я из окна Цини. Не могло же нам двоим показаться?
На всякий случай я закрыла дверь комнаты и оставила ключ в замке.
Понежившись в горячей ванне — ещё одна хорошая вещь, к которой я поразительно быстро привыкла, я надела новую сорочку. У Цини одних сорочек была целая полка. Задула свечи на столе. Прыгнула на кровать. И свернулась под одеялом, мечтая, чтобы простынь и наволочка скорее согрелись моим теплом.
Проснулась от скрежета. Кто-то ковырялся в замке.
Ему удалось вытолкнуть ключ, и тот с мягким "бам" упал на пушистый ковёр.
Неизвестный открыл дверь. Она лишь слегка скрипнула. И я поняла, что возле кровати нет ничего
