видела отца. Он велел ей как можно скорее раздобыть мотоцикл, потому что хотел бы съездить развеяться на побережье.
«Милый наш папочка», – с улыбкой сказала мама.
Глава 4. Рождество в отделении интенсивной терапии
Я помню облицованный мрамором бесконечно длинный коридор. В нем самые легкие, самые тихие шаги отдавались протяжным гулом. По нему то и дело сновали сотрудники, и даже не самые шумные звуки их деятельности громоздились здесь друг на друга и рокотом перекатывались в воздухе. Холодный верхний свет отражался от пола, из-за чего коридор казался еще бесконечнее, еще глубже.
Таблички на дверях указывали на причину, по которой собирали вместе людей, находившихся за ними – сердечно-сосудистое отделение, нейрохирургическое отделение. Этим местом управляют болезни. Болезнь как фактор была здесь организующим началом. Болезнь устанавливала здесь свои порядки и практически подменяла закон. Болезнь определяла здесь сущность человека.
Совершенно не важно, кем были и чем занимались раньше люди, собранные за этими дверями: кто-то сошел с высокой трибуны, кто-то трудился на рисовой грядке, – но все они приходили в себя в одном, этом месте.
Из какой бы жизни болезнь ни выхватывала их, где бы болезнь их ни заставала – она всех помещала сюда, в это место, приковывала к нему, как к стойлу, в котором они томились, словно животные на ферме.
Все они лежали на белых простынях, всех разделяли белые ширмы, и все смотрели в белый потолок. Их собственные имена больше не имели значения, потому что у них было одно имя на всех – пациент. И еще их всех объединяла болезнь. Возможно, в той, другой жизни они никогда бы не встретились – но здесь довольно было нескольких дней, чтобы незнакомые люди в тонкостях изучили друг друга.
В основном говорили о болезни, потому что она была чуть ли не единственной общей темой. Они перебирали мельчайшие детали своих симптомов и ощущений и тщательно сравнивали их.
– Сегодня я четыре или пять раз вздохнул нормально, а потом уж пришлось набрать в грудь воздуха… А ты?
– Я обычно делаю по шесть-семь вздохов.
– Сегодня почувствовал боль в большом пальце левой ноги.
– А я пока ничего не чувствую, но по бедру медленно идет тепло.
Обычно существует некая дистанция между нашим сознанием и тем сосудом, который его вмещает. Иными словами, мы привычно отделяем дух от тела. Но в том месте, где такие длинные коридоры и белые потолки, многие – может быть, впервые – осознают, что тело нуждается в не меньшем уважении, чем наша душа, чем наши мысли и чувства.
В тот коридор меня привела болезнь отца. Мне было тогда шестнадцать лет.
Я говорю о блоке интенсивной терапии. Его называют еще реанимационным отделением или просто реанимацией. Блок интенсивной терапии находился на последнем этаже больницы. Дверь лифта, ведущего на этот этаж, открывалась в длинный коридор с табличками на дверях. От одних названий болезней, написанных на табличках, кровь стыла в жилах. На каждую болезнь отводилось несколько палат, словно она, как вражеская армия, оккупировала эту территорию, а лежащие пациенты были военнопленными – истинное доказательство ее боевой мощи. До знакомства с порядками реанимационного отделения я и понятия не имел, что больницы работают по законам и логике военного времени. Самые кровожадные и смертоносные болезни захватывают здесь территорию за территорией вплоть до самого верхнего этажа.
На первом этаже находились амбулаторное отделение и морг. В амбулаторном отделении быстро справлялись с легкими болезнями, а в морге, совсем рядом, лежали тела тех, кого все болезни уже оставили. Жизнь и смерть расположились на этом этаже бок о бок, как добрые соседи.
И то и другое – результат воздействия самых бездарных болезней. Дело в том, что не смерть является высшей целью болезни; цель болезни состоит в том, чтобы внедриться в человеческое тело, завладеть и распоряжаться им. Простая травма, легкое недомогание, скоропостижная смерть – все это результаты болезней примитивных, протекающих скучно и без изысканности замысла.
Обычно я бывал на первом этаже, в амбулатории, когда выходил купить кое-какие продукты или когда хотел отдохнуть от отделения реанимации.
Попасть вниз из блока интенсивной терапии можно было двумя путями. Во-первых, с помощью общего лифта, находящегося рядом с палатой моего отца. Однако он всегда был полон людьми и останавливался на каждом этаже, демонстрируя по ходу своего движения полный каталог болезней: сначала неврологическое отделение, потом терапевтическое, потом хирургическое… Наконец лифт прибывал на первый этаж, дверь открывалась, и на меня обрушивалась разноголосица амбулаторного отделения. Во-вторых, с помощью служебного лифта. Там всегда было пусто. Согласно неписаному правилу, членам семей пациентов из блока интенсивной терапии позволялось свободно им пользоваться. С точки зрения персонала, мы были их соратниками, практически однополчанами, ведь и мы, и они постоянно смотрели в лицо смерти – и таинство этого нас объединяло.
Служебный лифт находился в юго-восточном крыле больницы, в самом укромном месте длинного коридора. Хуже всего, что мне – чтобы попасть к этому лифту – приходилось проходить коридор от одного его конца до другого. Я не мог удержаться и заглядывал в каждую палату, желая убедиться, что все пациенты лежат на своих местах. Каждая вдруг опустевшая кровать заставала меня врасплох.
Ужасное состояние, словно идешь по ровной гладкой дороге и вдруг проваливаешься в пропасть. Сердце делает кувырок в груди и падает вниз. Я ненавидел это ощущение.
Именно поэтому я предпочитал ездить на общем лифте. Когда он останавливался на первом этаже и я выходил из него, приходилось проталкиваться через толпу разгоряченных, раздраженных людей в холле. Но мне это даже нравилось. Какофония людских голосов была для меня музыкой симфонического оркестра, а острый запах человеческого пота придавал мне особое чувство бодрости. Каждый раз, когда открывалась дверь лифта, я взволнованно предвкушал эти звуки и эти запахи, погружавшие меня в мир живых здоровых людей, среди которых и я чувствовал себя живым и здоровым.
Вскоре я узнал, что кроме меня в блок интенсивной терапии приходят и другие дети больных. Я говорю, что узнал об их нахождении здесь, но по-настоящему я не знал их, поскольку мы никогда не сближались.
Между мной и ими стояла невидимая преграда, мешавшая нам стать друзьями. Что-то было такое в их глазах – будто они заглядывали тебе в душу, будто видели тебя насквозь. Такие глаза бывают у людей, выплакавших от душевной боли все слезы. Я знал это, поскольку сам выплакал все глаза.
Нам было непросто даже заговорить друг с другом. Праздная болтовня казалась до вульгарности неуместной и даже оскорбительной. А обнажать душу в беседе с таким же
