он совершенно не мог пошевелить левой ногой. Несколько раз падал. Однажды разбился так, что голова была в крови, а все тело покрылось синяками. В конце концов я сказал, что в холодную погоду он должен смирно сидеть дома, а не слоняться по улицам. Я чувствовал себя родителем, распекающим непослушного ребенка.
Выслушав меня и по-детски моргнув, он попросил: «А тогда купи мне маринованную утку?»
Зима выдалась непривычно ветреной и морозной. В Фуцзяни таких суровых зим просто не бывает. Когда я выходил на улицу, кожа на голове немела от холода. Беспокоясь об отце, я купил ему шапку и куртку. Он и так раздался за время болезни, а когда мы надели на него обновки, стал удивительно напоминать огромную тефтелину. Вот уж точно Да Лицзы, Большая Семечка!
Как мы ни старались уберечь отца от всяких случайностей, он стал часто терять сознание. Как-то за обедом он резко запрокинул голову – только и успел пробормотать, что ему плохо. У него вдруг закатились глаза, а изо рта пошла пена.
Перепуганная мать бросилась к нему и, чтобы привести его в себя, надавила на носогубную борозду[8], а сестре велела сходить за теплой кипяченой водой. Я побежал вызывать врача.
– Я правда думал, что сейчас умру, – сказал отец, когда очнулся. – Но не смог расстаться с жизнью.
– Пожалуйста, не умирай! – я обнял его и долго не отпускал.
Было радостно слышать, что отец не хочет умирать. Но врач дал неблагоприятный прогноз: с возрастом кровеносные сосуды начнут сужаться всё сильнее, и в результате левую часть тела полностью парализует, что может привести к недержанию мочи.
Вечером мы вдвоем с матерью тайком держали совет. Она предположила, что лет через пять отец будет полностью обездвижен. Попросила меня не беспокоиться, сказав, что полностью возьмет на себя заботу о нем. Мать подсчитала, сколько денег понадобится на лекарства, если отец доживет до восьмидесяти лет, а также на пропитание им обоим. Сумма выходила довольно солидная. Но ведь еще нужно копить на свадьбу сестры. Мать спокойно сказала: «Не волнуйся, вместе с тобой мы справимся. Даже если отец будет прикован к постели, я смогу выполнять какую-нибудь надомную работу. Ну а тебе придется из кожи вон лезть, чтобы заработать как можно больше денег».
Отец даже слушать не хотел о моем отъезде – он цеплялся за меня словно ребенок. В конце концов он все-таки согласился с тем, что я должен ехать в Пекин. Как мы и договорились с матерью, я работал там не покладая рук. Домой приезжал не чаще двух-трех раз в год. Часто случалось так, что, едва поздоровавшись с отцом, я шел в свою комнату, закрывал плотно дверь и дописывал очередную статью. Отец скучал по мне очень сильно. Он начинал звать меня рано утром. Кричал снизу, чтобы я шел завтракать. Но поскольку я засиживался за работой до рассвета, то полусонный спускался к нему вниз и довольно раздраженно просил не кричать так громко, а потом, пошатываясь, плелся наверх, чтобы еще немного поспать. На следующее утро сцена повторялась.
Прошло три года моей упорной работы, и однажды, проверяя банковский счет, я был искренне удивлен, узнав, что мне удалось скопить двести тысяч юаней. Я ничего не сказал матери, но у меня появилась мечта отвезти отца в Америку, чтобы показать его тамошним врачам. Я читал о применении нанотехнологий в неврологии: теперь в кровеносные сосуды мозга можно внедрять микроскопические элементы и с их помощью очищать сосуды от закупорки.
Я превратился в настоящего скрягу, скрупулезно подсчитывая все расходы и трясясь над каждым юанем. Но вечером, проверяя свой банковский счет в онлайн-кабинете, с удовлетворением отмечал, что пусть медленно, но цифра растет.
Я успокаивал мать, говоря ей, что откладываю деньги, но в свой план не посвящал. Похоже, теперь – когда ей уже не приходилось ломать голову над тем, как прокормить семью, – она была вполне довольна своей жизнью. В глубине души я верил, что через три года отец выздоровеет и все пойдет как раньше.
Но в один дождливый вечер все изменилось. Помню, я остановился на улице перед большим экраном, чтобы посмотреть церемонию открытия чемпионата мира по футболу. Вдруг мне позвонил дядя.
– Удобно сейчас говорить? – спросил он.
– Удобно. А почему ты не смотришь чемпионат? Ты же вроде любишь футбол?
– Сейчас не время. Я должен тебе что-то сказать. Только пообещай, что будешь держать себя в руках.
– Что с тобой? Почему ты так говоришь?
– Ты обещаешь?
– Обещаю.
– Твой отец умер. Мать вернулась домой в четыре часа и увидела, что он потерял сознание и лежит на полу. Мы сразу повезли его в больницу, но по дороге он скончался.
«Ты же говорил, что не хочешь умирать! – беззвучно закричал я, обращаясь к отцу. – Почему ты не сдержал обещание?!»
Из Пекина на самолете я полетел в Сямынь, потом пересел на поезд и около двенадцати часов дня уже был дома. Отца положили у семейного алтаря. Он выглядел полнокровным и упитанным, но на лице его застыло недовольное выражение. Из близстоящих домов раздавались радостные крики – это соседи смотрели церемонию открытия чемпионата мира. Каждые четыре года чуть ли не все население Земли радовалось, встречая спортивный праздник. Вот и сейчас все ликовали, но никто из них не знал, что я потерял самого важного человека в своей жизни.
У меня не было слез. Я подошел и взял отца за руку.
Она была холодной и твердой. Больше я не мог сдерживать гнев, клокотавший у меня в душе: «Как же ты мог? Ты просто взял и умер? Ты же мне обещал!»
Вдруг из уголков глаз и губ отца просочились тоненькие струйки крови.
Родственники попытались меня увести. Чтобы я не кричал, тетя сказала: «После смерти душа еще остается в теле. Если ты будешь так себя вести, он не сможет уйти. Его душа плачет, плачет кровавыми слезами. У него и так была тяжелая жизнь – пожалуйста, отпусти его, просто отпусти».
Я в ужасе смотрел на кровь, которая текла из его глаз и рта, и ласково, словно обращаясь к плачущему ребенку, проговорил: «Хорошо… Конечно… Иди… Я тебя не виню. Верю, ты сделал все, что мог».
Я повторял это снова и снова – и наконец не выдержал и зарыдал.
После кремации мне приснился сон. Я видел отца. Он раздраженно буркнул: «Ты зачем на похоронах сжег не мотоцикл, а бумажную машину? Я ведь ее даже водить не умею!»[9] И отец недовольно фыркнул.
Утром я передал свой сон матери, а она сказала, что тоже
