маленькие дети только что привезенных пациентов играли в коридоре, мешая ей мыть пол, она бросала швабру и громко кричала: «Это чье тут отродье? Сопляки! Здесь люди мрут как мухи, а они знай себе галдят!»
Детский плач эхом разносился по коридору. Родители, как воры, украдкой выскакивали из палат и забирали малышей, которые потом тихо всхлипывали за дверью.
Тетушке Ван удавалось хоть с кем-то ладить лишь по единственной причине – блок интенсивной терапии представлял своего рода герметичное сообщество. Здесь все варились в собственном соку, все молча переносили свои болезни и беды. А она не имела никакого отношения ни к тому, ни к другому. По этой причине перед ней можно было не притворяться, не скрывать своей боли, не делать вида, что тебе не страшно. И за нее можно было совсем не волноваться, что она вдруг возьмет и пропадет куда-то, как исчезали многие пациенты этого отделения. Ее вздорный нрав тоже имел свои преимущества – к ней никто не хотел привязываться и поддерживать с ней прочные связи.
На моей памяти многие семьи покидали блок интенсивной терапии в надежде, что больше никогда сюда не вернутся. Как только жизнь давала им такую возможность, они стирали все воспоминания об этом месте, словно побывали в параллельной вселенной, а не в реанимации.
Несмотря на выходки и хамские окрики тетушки Ван, я проявлял к ней участие. Как мне казалось, она тоже когда-то завела друзей среди пациентов, но они выписались и исчезли из ее жизни, вот она и обросла броней и научилась защищать себя, чтобы не страдать из-за людей, которые сначала изливают душу, а потом уходят, чтобы никогда не возвращаться.
Когда я понял, что ей пришлось испытать, я почувствовал к ней душевную теплоту.
Я старался сделать для нее что-нибудь приятное и потому пытался разобраться, что же она любит. А любила она больше всего собирать сплетни. Благодаря ей мы узнавали все новости больницы. Вот, например, старик Ван из ортопедического отделения – он со своей сломанной ногой отправился в туалет, растянулся на полу и сломал вторую ногу; теперь лежит на кровати с задранными вверх загипсованными конечностями в виде латинской буквы V. А на втором этаже, в родильном отделении, на свет появились сиамские близнецы; потрясенные родители рыдали, а врачи собрали консилиум, чтобы решить, как разъединить младенцев. «Когда я убирала там, то украдкой взглянула на них. Ну точь-в-точь два божка в храме!» – возбужденно рассказывала тетушка Ван, размахивая руками.
Эта новость поразила не только меня. Несколько дней на нашем этаже только и разговоров было, как близнецы будут жить дальше.
Мы словно смотрели захватывающий сериал, в тайны которого нас эпизод за эпизодом посвящала тетушка Ван.
– Сиамские близнецы оказались мальчиками, – сообщила тетушка Ван.
Все дружно заохали:
– Вот беда!
– Какая жалость, что все так обернулось!
– Два мальчика-близнеца – это же такое счастье!
После обеда она принесла следующую новость.
– Врачи собираются разделить близнецов с помощью хирургической пилы и сейчас обсуждают детали операции. Теперь это всего лишь вопрос времени, – объявила она.
Целый вечер обитатели блока интенсивной терапии взбудораженно толковали, как это можно осуществить, и делали прогнозы исхода операции. В конце концов, им было на чем основывать свои предположения – ведь они все имели тот или иной опыт хирургических вмешательств, правда в качестве пациентов.
На следующий день все с нетерпением ждали появления тетушки Ван. И она не обманула наших ожиданий:
– У них одно сердце на двоих!
Все разом выдохнули:
– Охо-хо! Неужто им придется всю жизнь есть и ложиться спать в одно и то же время?
Большую часть второго этажа занимало акушерское и родильное отделение. Когда я спускался в больничный буфет, то, конечно, старался украдкой проникнуть туда. В больнице все медсестры знали меня в лицо, и я мог свободно разгуливать по всему зданию. Однако на входе в родильное отделение меня всегда останавливали. Увы, там не действовала привилегия родственников пациентов реанимации. Наверное, медсестры боялись, что мы, находясь в непосредственной близости от смерти, будем иметь плохое влияние на новорожденных – самых маленьких обитателей больницы.
Сплетни со второго этажа ценились больше всего среди пациентов интенсивной терапии. Они жадно впитывали каждое слово. Родильное отделение становилось для них тем самым живописнейшем местом в мире, куда стремится попасть каждый турист. Дети из семей пациентов, мечтая проникнуть внутрь любыми методами, использовали всевозможные уловки. Они притворялись, что приносят еду, что срочно должны забрать рецепт на лекарство. Они даже использовали как маскировку врачебные шапочки и хирургические маски. Но дети терпели неудачу – всех их непреклонно разворачивали у входа.
Я долго осаждал тетушку Ван просьбами и наконец уговорил ее провести меня туда. Взамен я пообещал ей несколько книг для подарка ее собственным детям.
Прихватив ведро для уборки, я последовал за ней. При ходьбе она задыхалась, и от нее пахло терпким потом. Когда мы добрались до цели, две медсестры на посту уставились на меня с подозрением, как караульные солдаты.
– Что-то я захворала сегодня, а он, такой славный мальчик, вызвался помочь, – пустилась в объяснения тетушка Ван.
Медсестры посовещались, и одна из них вручила мне форменную синюю куртку. Я шагнул вперед, но она меня окликнула:
– Только сначала тебе нужно продезинфицироваться.
Я понял, что мой замысел раскрыт, стянул куртку и убежал в свою реанимацию.
Я решил, что не нужно мне смотреть на сиамских близнецов. Впрочем, тетушка Ван исправно снабжала нас новостями о них. Но спустя неделю после моего неудачного похода она вдруг замолкла. Как мы ни бились, но не смогли вытянуть из нее ни слова.
Тогда больные и их близкие поняли, что произошло то, чего они все боялись, то, что могло случиться с каждым из них или с их любимым человеком. Близнецов унесла та, чье имя никем не называлось. В следующий раз она могла прийти за любым пациентом отделения реанимации.
Стоило увидеть, как они – медсестра и новый молодой врач – смотрят друг на друга, и все сразу становилось ясно. Должно быть, в юности она была очень хороша собою. Лицо еще хранило следы былой красоты. И ее очень красили ямочки, появляющиеся, когда она улыбалась. Впрочем, сколько я ее знал, у нее было холодное выражение лица и говорила она ровным бесстрастным голосом.
Сестринский пост находился в центре отделения интенсивной терапии. Он представлял собой стойку высотой до пояса, как в ночном клубе. Рядом с постом находилось помещение, которое мы называли ВИП-комнатой. Дверь туда всегда была закрыта. Однако врачи могли заходить в эту комнату свободно, а вот пациентам требовалось
