пары бензина, пока мать не вспомнила, что пора готовить ужин. Мы побежали с ней домой.
Я знаю, что глупо обвинять тайфун. Наша судьба была предрешена. Оставалось только понять, в какой форме придет катастрофа. Это снимало душевную тяжесть, поскольку нет смысла возлагать вину на то, над чем мы не властны. Но тот тайфун я проклинаю до сих пор.
У нас в Фуцзяни часто бывают тайфуны, к ним все привыкли. На моей памяти их было немало. Каждый раз, когда звучит сигнал тревоги, все хлопотливо готовятся к природному бедствию: чинят крыши, прибивают к полу мебель, чтобы она не улетела, заделывают дыры, а потом задраивают окна и двери и ждут, прислушиваясь к тому, как дикий зверь беснуется на крыше дома и гремит стеклами. Ты поглощен облаком его дыхания, но, если не открывать дверь, тебе ничто не угрожает. Тайфун похож на трехмерное кино, которое небеса несколько раз в год показывают жителям нашей провинции.
В детстве мне всегда хотелось приветствовать тайфун, поиграть с ним. Тогда и ветер, и дождь были чистыми; теперь все иначе: столкнувшись со стихией, вымокнешь в химикатах. Когда начинался тайфун, я с громким криком вылетал на улицу, чтобы грудью встретить дождь и ветер, а потом, вымокнув до нитки, бежал домой, где мама, охая, осыпала меня упреками.
Тайфун был для меня радостным воспоминанием. Но в том году все изменилось.
Лето почти закончилось, наступала осень, и отец стал замечать, что все идет не так, как он планировал. Сколько он ни занимался, скрюченная левая рука по-прежнему безвольно свисала у его груди, а левой ногой он мог управлять только в колене. Самое ужасное, что он один за другим перестал чувствовать свои пальцы. Сестра как-то подстригала ему ногти на ногах, пока он спал, и нечаянно порезала до крови. Она испуганно побежала за бинтом, но он даже не открыл глаза. Только когда отец проснулся, то с удивлением обнаружил, что почему-то у него на стопе повязка.
Я замечал, как легкое недоумение перерастало в горькое разочарование, которое медленно овладевало им, захватывая территорию за территорией, словно неумолимо наступающая армия. Отец старался не выдавать своих чувств, а мы делали вид, что ничего не понимаем.
Он уже знал, что будет дальше. Печаль, которую он скрывал, была подобна инфицированной ране. Зараза распространялась, медленно делая его жизнь невыносимой, и скоро наступит день, когда он больше не сможет скрывать свою боль.
Отец требовал, чтобы мы неукоснительно соблюдали его расписание. Он велел матери повесить в спальне и зале большие часы. Едва проснувшись, он кричал ей, чтобы она помогла ему встать, и поторапливал ее, не спуская глаз с часов. По его расчетам, чтобы одеться, требовалось пятнадцать минут, чтобы умыться и почистить с ее помощью зубы – пять минут, чтобы спуститься к завтраку – десять минут. В семь часов пятьдесят минут он заканчивал завтракать, в семь пятьдесят пять – его следовало проводить в туалет. Еще пять минут там – и в восемь часов ровно он должен был стоять в дверях, готовый к выходу. Отец тут же начинал ныть и жаловаться, если хоть на минуту-другую отставал от расписания. Иногда он даже впадал в ярость, смахивал вещи со стола и стучал по полу костылем, полузадушенно крича матери: «Ты что, не хочешь, чтобы я выздоровел? Не хочешь?»
Похоже, отца мучил страх, что из-за любого малейшего промедления матери он так никогда и не восстановит парализованную часть тела.
Приближался первый осенний тайфун. За день до этого мы с матерью обследовали дом, готовясь к буре. Это был первый тайфун, который должен был обрушиться на нас после того, как отец заболел. Синоптики предсказывали, что предстоит пережить самый мощный тайфун за несколько лет. И пронестись он должен был как раз над нашей деревней.
Я смотрел телевизор. Репортер рассказывал, что высшие чины Министерства внутренних дел уже прибыли в нашу провинцию, чтобы руководить подготовкой к шторму. Выглядел он слегка разочарованным – вероятно, и дождь не лил стеной, и шквалистый ветер не завывал с нужной силой. Скорее всего, он уже нарисовал в воображении эпическую картину, как ему приходится держаться за дерево, чтобы ветер с дождем не сбили его с ног, и как он героически выкрикивает заученный текст и взволнованно переговаривается с ведущим в студии.
Впрочем, вскоре его желания сбылись. Слабый ветер был всего лишь предвестником бури. Тайфун подкрадывается беззвучно, зато потом, как у нас говорят, заслоняет небо и накрывает землю.
Вначале было тихо, потом ветер заплясал по земле, поднимая песок и пыль, а после часа дня буря внезапно началась с такой силой, будто мы попали под артобстрел. Ливень бил по земле, оставляя на ней вмятины, как от пуль. Сбылись мечты репортера: срывая голос, он торопился довести новости до сведения телезрителей.
Мать закрыла бензоколонку и рано вернулась домой, потому что во время тайфуна все сидят взаперти. Отец, закончив утренние упражнения, тоже был дома, согласно его расписанию. Я пошел закрывать двери, но он громко окликнул меня:
– Ты куда собрался?
– Тайфун приближается. Если я не закрою дверь, повсюду будут лужи.
– Не закрывай. Я пойду гулять. Мне надо тренироваться.
– А как же тайфун?
– Мне надо тренироваться.
– Как же ты будешь тренироваться в бурю?
– Ты что, не хочешь, чтобы я выздоровел?
– Отдохни хоть денек!
– Ты не хочешь, чтобы я выздоровел?!
Так и не притронувшись к еде, он схватил костыль и поковылял к двери.
Я хотел забрать у него костыль, но он в бешенстве ударил меня им по руке, и на ней тут же расплылся огромный синяк. Мать поспешно затворила входную дверь. Отец, злобно кряхтя, шаг за шагом продвигался к выходу. Правой рукой, чтобы не упасть, он опирался на костыль, а парализованной пытался открыть дверь, но это оказалось невозможным.
Тогда он стал остервенело колотить по двери костылем и громко кричать: «Вы все не хотите, чтобы я выздоровел! Вы все хотите, чтобы я остался калекой!»
Его отчаянные крики напоминали тарахтение трактора, беспомощно завалившегося набок с включенным двигателем. Встревоженные соседи стали выглядывать из окон, не понимая, что происходит.
Я быстро подошел к двери, распахнул ее и сказал: «Хорошо, иди. Иди же. Никто тебя не держит».
Отец, не глядя на меня, осторожно нащупал костылем точку опоры и грузно навалился на него.
Стоило ему шагнуть за дверь, как мощный шквал подхватил его, как листок, и вынес на другую сторону улицы. Отец лежал на земле, силясь встать на четвереньки. Я тут же подбежал к нему. Однако он
