обернутых в лохмотья. Я видел на плане сноса множество линий, устремленных на те дома, которым суждено вскоре исчезнуть – как и тому дому, где я жил. Они еще стоят, но через несколько лет земля под ними лопнет, с нее сдерут кожу, как с заключенного.
Я попытался представить все истории, которые таили в себе эти дома. Какие следы оставили люди, когда-то обитавшие в них? Какие чувства они испытывали? Ведь все печали и радости минувших лет превратятся в облачко пыли, которое взметнется над развалинами.
Вдруг мне пришло в голову, что я по отношению к самому себе поступаю ничем не лучше. Я относился к своему сердцу точно так же, как муниципальные чиновники относились к нашему городку: ради собственного развития, во имя строительства какой-то цели, во имя будущей респектабельной жизни я спешил переделать, снести, перестроить все, что мне дорого. А ведь обратной дороги нет, и мы уже никогда не станем прежними – ни я, ни наш городок.
Вечером к нам зашел дядя. Мать радостно бросилась ему навстречу, думая, что он нашел для нас строителей. Он не спеша взял чашку с чаем, отпил глоток и сказал:
– Если честно, я считаю, тебе не стоит достраивать этот дом.
– Почему? – только и поинтересовалась мать.
Дядя внезапно разозлился.
– Я тебя не понимаю. Раньше ты говорила, что строишь дом для Черныша, чтобы не было стыдно перед соседями. Ну хорошо. А теперь-то тебе это зачем?
Мы вместе с матерью хотели ему что-то объяснить, но он даже не стал нас слушать.
– В общем, я против. И хватит об этом.
Решив поменять тему, дядя посоветовал купить мне квартиру в Пекине.
– Нельзя думать только о себе. Подумай о сыне, – обратился он к матери.
Она побагровела, но сумела сдержаться. Дядя смутился и спросил:
– Может, объяснишь, почему ты решила его достроить?
Мать молчала.
– Вообще-то это я так решил, – вмешался в разговор я.
Я ничего больше не сказал дяде, хотя прекрасно понимал, почему мать мечтает об этом доме. Для нее главой семьи всегда оставался отец, даже после того как он стал калекой. И наш дом начал строить именно он.
Если совсем честно, я догадался об этом только во время разговора с дядей. Я вдруг понял, что мама строила дом вовсе не ради себя, не ради меня, не ради того, чтобы достойно выглядеть в глазах соседей. Она делала это ради отца – ради человека, создавшего нашу семью, чтобы он видел, какая она у нас дружная и крепкая.
Как еще она могла выразить свою любовь, о которой всегда молчала?
Дяде было невдомек, почему я решил поддержать мать, но он больше с нами не спорил. Конечно, он беспокоился о моем будущем. Желание построить дом, заранее обреченный на снос, было настоящим сумасбродством, но я на самом деле не смог бы растолковать ему, зачем это нужно.
Матери не терпелось приступить к делу, и дядя помог ей найти надежных строителей и выбрать благоприятную дату для начала стройки. Правда, к этому дню я уже должен был уехать в Пекин.
За день до моего отъезда мы с матерью сходили в банк, чтобы снять деньги. Когда их выдали, она села и бережно, одну за другой, пересчитала купюры – еще бы, ведь она всю жизнь старалась выбиться из нищеты. Закончив считать, мать прижала стопку банкнот к груди, как младенца, и, осторожно ступая, пошла домой.
Я думал, она будет счастлива, но мать всю дорогу молчала.
– Прости, сынок, – сказала она, когда мы подошли к воротам. – Похоже, нам не хватит денег на квартиру в Пекине.
Я только рассмеялся.
Она прошла несколько шагов и, набравшись смелости, задала вопрос:
– У меня есть одна просьба, но я боюсь, ты рассердишься. Самое ценное в старом доме – это каменная плита у входа. Ты не против, если я велю мастеру вырезать на ней папино имя?
– Не против, – спокойно ответил я.
На самом деле я еле сдерживал слезы. Значит, я все понял правильно, и это было так трогательно, что я чуть не заплакал.
– А может, лучше оставить плиту, на которой папа заказал вырезать ваши имена? – спросил я.
Ее морщинистое лицо порозовело и расцвело в застенчивой, какой-то подростковой улыбке. Я погладил ее по голове, как ребенка.
Любимая моя мама.
В том году мы с коллегами собрались в первый рабочий день, чтобы отметить прошедший Новый год[7]. В столовой комнате было шумно; все рассказывали, как провели праздники. Кто-то два дня простоял в очереди за билетами, а приехав в родной дом, обнаружил, что семья стала чужой, и теперь жаловался на пропасть между собой и родителями. Мы выпили за покинутые, такие далекие и такие родные места.
Подняв чашку, я произнес про себя собственный тост, обращенный к моим коллегам: «Делайте все возможное, чтобы стать счастливыми, бедные мои бродяги, сиротливые души!»
А потом вспомнил о матери и о том, что дом скоро построят.
Даже если его снесут, даже если я никогда не куплю себе жилье в Пекине, у меня будет моя семья, в которую я всегда смогу вернуться.
Глава 3. Бренность
Я присел, чтобы поджечь лежащую на земле золотую бумагу, а два моих двоюродных брата помогли отцу через нее перешагнуть. Люди верят, что пламя горящей бумаги очищает душу, прогоняет неудачу и всякую скверну. Такая ритуальная церемония сопутствовала возвращению моего отца из больницы, где он выздоравливал после инсульта. Было довольно поздно – десять часов вечера.
Наш местный обычай требовал, чтобы больного обязательно навестили родственники – и самые близкие, и самые дальние. Все они и съезжались к нам в дом, принося с собой крайне полезные, по их разумению, угощения и закуски. И все они клятвенно и торжественно заверяли, что будут помогать отцу, чем только смогут. Мужчины вспоминали с ним славные времена – те былые дни, когда они дружно мчались вперед, обгоняя друг друга, как бурные реки. Некоторые из гостей вспоминали, как когда-то отец выручал их из разных передряг, и горячо благодарили за это. А женщины, едва переступив порог, начинали рыдать и обнимать его.
Отец держался несколько отстраненно. Он молча выслушивал родственников, которые плакали и утешали его. Похоже, ему приятнее было общество тех, кто, громко бахвалясь, рассказывал о прошлых подвигах. «Ну что ты рыдаешь? Я же вернулся, так? В чем проблема?» – раздраженно спросил он у одной из всхлипывающих.
Но все заметили, что он говорит с трудом – язык моего отца все еще был частично парализован после инсульта. Он пытался что-то сказать,
