этаж, и мы сразу затихали, прислушиваясь. В такие минуты мы могли думать лишь о том, правда ли хотим смерти. Гнев и раздражение таяли. Разве можно злиться, когда думаешь о таком?
Можно сказать, крысиный яд, ни разу не послуживший своей прямой цели, практически исцелил нашу семью, сумев притушить все недовольства и обиды, которые болезнь и бедность навлекали на нас.
После первого курса, когда я приехал домой на летние каникулы, мать снова позвала меня в свою комнату и достала стопку купюр.
– Давай надстроим еще два этажа?
Я не знал: плакать мне или смеяться. Целых три года мы из кожи вон лезли, чтобы выплатить долги. Порой я с трудом находил деньги для оплаты своего обучения. А мать опять за свое!
Она нервно вертела в руках пачку денег. Лицо ее раскраснелось. Она была похожа на генерала, отдающего приказ залечь в окопы перед последней битвой.
– Ни у кого здесь нет четырехэтажного дома. Если мы надстроим два этажа, то сможем наконец высоко держать голову, – проговорила она.
Тогда я понял, что гордости и упрямства в матери намного больше, чем я предполагал. Ей было мало просто высоко держать голову – она хотела возвышаться над соседями.
Еще я знал, что не смогу ей возразить.
Все оказалось так, как она и планировала: мы достроили два этажа, и в деревне начался переполох – соседи только и судачили о нашем четырехэтажном доме. Когда треск последней петарды ознаменовал окончание стройки, мать взяла отца под руку, и они чинно отправились на рынок.
Прогуливаясь по рынку, она с важным видом заявляла знакомым: «Подождите, вот через пару лет мы с сыном снесем старый дом и сделаем уютный дворик. Обнесем его стеной. Когда все будет готово, обязательно приходите посмотреть».
Отец, с трудом ворочая непослушным языком, поддакивал: «Да-да, вот увидите».
Только через год после этой прогулки неожиданно умер отец.
А через два года после этой прогулки мать увидела на доске объявлений в сельской администрации план сноса, на котором карандашная линия вонзалась прямиком в середину нашего дома.
На обратном пути из администрации мать вдруг обратилась ко мне:
– Давай дом достроим?
– Конечно, – ответил я.
– Ты, наверное, думаешь, это глупо? Ты думаешь, я такая упрямая. Ведь его же скоро снесут. И снова придется пахать от зари до зари, и снова потратить кучу денег… Сама не знаю, зачем мне это надо, – принялась оправдываться она.
Вдруг мать зарыдала в голос:
– Я одно знаю, что, если бы мы его не построили, я была бы несчастна всю свою жизнь. Не имеет значения, где я в конце концов буду жить, мне все равно, где я окажусь.
Мы вернулись домой, поужинали, посмотрели телевизор. Мама рано легла спать. Похоже, мрачные мысли совсем ее измотали. А я никак не мог заснуть. Наконец я встал с кровати и включил в доме свет. Впервые за все эти годы я по-настоящему увидел, что меня окружает. Я разглядывал каждый уголок дома – это было как увидеть знакомое лицо и понять, что оно, оказывается, постарело, что со своими морщинами, пигментными пятнами и шрамами оно вдруг стало чужим.
Третий и четвертый этажи строили кое-как. Не было ни поручней, которые мать заботливо предусмотрела для отца, ни мебели. Оба верхних этажа пустовали, и только после кончины отца она поспешно перебралась наверх. Для меня обустроили комнату на четвертом этаже. Одно время мать вообще не заходила на второй этаж.
Там, в первой комнате, находилась родительская спальня. Моя комната была рядом, а комната сестры – чуть поодаль, через коридор. Второй этаж, включая лестницу и балкон, занимал небольшую площадь: меньше ста квадратных метров, – а оставшееся пространство было поделено на три маленькие комнаты. После того как отца парализовало, он передвигался с большим трудом и часто на чем свет стоит бранил мать за столь нескладно спроектированный дом. На что мать обычно отвечала: «Да я ведь и в школу почти не ходила. Ты что, думаешь, я архитектор?»
На стенах второго этажа остались отметины от отцовского костыля. Я открыл дверь комнаты и сразу почувствовал слабый запах, напоминавший об отце. Там по-прежнему стоял деревянный стол, когда-то хранивший в себе стопки денег и крысиный яд. Столешница была поцарапана все тем же отцовским костылем, которым он колотил по ней в приступах бешенства. Средний ящик оказался запертым. Я понятия не имел, что на этот раз мать прятала в нем.
Не включая свет, я сел на стул рядом с кроватью, где когда-то спал мой отец. Я вспомнил, как он лежал здесь после второго инсульта, когда его разбил паралич. И еще вдруг вспомнил, как ребенком любил прыгать у него на животе.
Из-за нахлынувших воспоминаний я решил прилечь на кровать и снова почувствовал, как меня обволакивает отцовский запах. В окно просачивался тусклый лунный свет, и я увидел, что у изголовья висит моя фотография, которую я сделал в фотобудке несколько лет назад. Я перевернулся на бок, чтобы рассмотреть ее. Мое лицо показалось мне непривычно бледным. Вглядевшись повнимательнее, я понял, что изображение просто поблекло – видимо, отец часто поглаживал фотографию пальцами.
Я лежал неподвижно, изо всех сил сдерживаясь, чтобы мать не услышала моих рыданий. Проглотив слезы, я быстро сбежал со второго этажа. Пора заканчивать эту ужасную экскурсию. Больше не потяну.
Утром мать, увидев, что на участок пришли геодезисты, нервно растолкала меня – совсем как раньше, когда она с тревогой звала меня на помощь, если отец падал.
Мы прилипли к окну, наблюдая за тем, как они расчехляют инструменты, нацеливают их неизвестно на что и быстро записывают цифры. И мама сказала: «Похоже, если мы хотим достроить дом, нам надо поторопиться».
Тогда же днем она отправилась навестить моего дядю. После смерти отца она часто обсуждала с ним семейные дела. Кроме того, у него было много знакомых среди строителей, и он мог бы помочь нам с ними сторговаться.
Я остался ждать ее дома. На душе было тоскливо. Не находя себе места, я выбрался на крышу четвертого этажа. Дом стоял на пригорке, и оттуда открывался вид на всю нашу деревню.
Раньше я как-то не обращал внимания, что вся наша деревня превратилась в строительную площадку. Рвы и канавы, выкопанные в красной почве, походили на сочащиеся язвы и кровавые раны. Новое шоссе змеилось на востоке, словно чудище, которое прокладывало себе дорогу, пожирая все на своем пути. Там, где оно проползало, дома были наполовину разрушены; деревянные леса и строительные сетки, прикрывавшие их, придавали им вид переломанных конечностей,
