раз, когда у меня случались неприятности, я отпрашивался с работы и спешил к ней, чтобы побыть рядом. Я рассказывал ей о своих проблемах, в которых она ничего не понимала – а может быть, и вовсе меня не слышала, ведь она уже стала туга на ухо, – но на ее изрезанном морщинами лице мелькала чуть растерянная улыбка, и мне непонятно почему сразу становилось легче на душе.
Однажды, в самое обычное утро, я узнал о ее смерти. Позвонила мать и сказала, что прабабушка покинула нас. Мы оба заплакали. Она пересказала мне ее последние слова: «Скажи Чернышу, чтоб не горевал. Смерть – всего лишь ступенька. Если он будет меня помнить, я приду его навестить. Когда сбросишь с себя мешок, это даже проще».
В тот день я до конца понял смысл прабабушкиных слов, до меня наконец дошло, как она видела этот мир: насколько легче было бы жить, если бы нас не обременяли наши тела и низменные плотские желания. «Пусть тело служит человеку, а не человек телу», – бабушка, я запомню это. Пожалуйста, выполни обещание и приходи меня навестить.
Глава 2. Дом моей матери
Мать задумала достроить дом, хотя знала, что его снесут через полгода, а то и раньше.
Решение было принято, когда она возвращалась из администрации. В одной из комнат она увидела план сноса: накарябанная карандашом линия безжалостно – словно нож, разрезающий кубик тофу, – вонзалась в самую середину нашего дома.
Мать буквально услышала тот звук – только не короткий «вжик», а громкий «бам», как удар гонга. По дороге домой в голове набухал огромный ком, и она сказала, что у нее началась мигрень.
«Сегодня душно. Зимой ужасно сухой воздух. Я устала ходить… Мне нужно отдохнуть», – пожаловалась она. Мать прислонилась к дому, к той его стене, что выходила на дорогу, и отвернулась, закрыв рукой лицо, чтобы я не видел его выражения.
Но я знал, что дело не в погоде, не в усталости и не в зимнем сухом воздухе. Она прятала от меня лицо в отчаянной попытке усмирить душевную бурю.
Наш четырехэтажный дом вряд ли мог поразить кого-то своей красотой. У нас было двадцать соток земли. Дом стоял в северной части участка, а за ним находился захламленный двор и старая развалюха из камня. С первого взгляда было понятно, что строили его с перерывами. Окна двух нижних этажей смотрели на запад, огромные двери выходили на дорогу – мать все еще не теряла надежды, что когда-нибудь мы откроем на первом этаже свою лавку. А два верхних этажа – с окнами на юг – в отличие от нижних не были облицованы землисто-желтой плиткой, и ничем не прикрытые стены из кирпича и бетона казались голыми.
Каждый раз, приезжая из Пекина и смотря издали на это удивительное строение, я думал, что оно похоже на коралл, который растет и отчаянно тянется вверх, а когда погибает, становится опорой и убежищем для другого коралла, и тот забирается еще выше, превращаясь в многослойное нагромождение бренных живых и мертвых существ.
В Пекине, сидя за своим рабочим столом и устав от дел, я открывал карту в Google и приближал ее до тех пор, пока не находил свою деревню и очертания родного дома. Голубая планета надвигалась на меня, чтобы я мог разглядеть наше жилище, неуклюже примостившееся на краю участка. Сколько людей – проходя ли по переулку или без интереса глядя вниз из иллюминатора пролетающего самолета – видело этот странный дом, но вряд ли хоть один обратил на него внимание, не говоря уже о том, чтобы задержать на нем взгляд. Никто не догадывался, что происходило за его стенами, никто не подозревал, отчего у меня так болит душа. И как вновь не сравнить наш дом с кораллом, кусочки которого положили в аквариум, чтобы он оттенял пеструю красоту разноцветных рыбок? Жизненный путь этого коралла, с его историей смерти и последующего существования, может быть, не менее трогателен и драматичен, чем история нашей семьи, но кому есть дело до такого ничтожного предмета?
Мать рассказывала мне ее очень много раз. Все началось, когда ей было двадцать четыре года, а отцу – двадцать семь лет. Знакомство двух молодых людей произошло под бдительным взглядом свахи. Они оба так смущались, что не решались посмотреть друг на друга. В тот день их жизни навсегда сплелись в одну. Участок земли, принадлежавший моему деду со стороны отца, конфисковало правительство, и с тех пор дед покатился по наклонной плоскости. Он пристрастился к опиуму, и семья вскоре разорилась. Мой восемнадцатилетний отец и его братья могли рассчитывать только на себя. Они знали, что родители не помогут устроить им жизнь, не найдут им жен. У отца не было ни дома, ни денег. На первом свидании он привел мою будущую мать к одному участку и сказал: «Я куплю тебе эту землю, а потом построю на ней большой дом».
И она поверила ему.
Они купили участок через три года после свадьбы. Отец отдал за него деньги, которые копил несколько лет, а также скромное матушкино приданое. Но это только земля, а где взять средства на строительство дома? В те годы отец еще путался с бандитами и не боялся ни бога, ни черта. Он бил себя в грудь, обещая разным людям, что все вернет сполна, влез в долги, но добыл денег. Правда, хватало их лишь на половину дома, и он решил построить сначала фасадную часть, оставив место для заднего крыла, возведением которого обещал заняться позже.
Отец сдержал слово. Мать любила вспоминать об этом, ведь, пожалуй, то была лучшая пора их жизни.
По ее словам, она места не находила, что они задолжали такую круглую сумму – несколько тысяч юаней. Однако всякий раз, как мать упоминала об этом, отец небрежно бросал: «Ерунда, мы легко вернем деньги». Она с явным волнением описывала и те моменты, и выражение отцовского лица, а в конце всегда повторяла: «Я-то тогда знала, что ваш отец – настоящий мужчина!»
Но все-таки он оказался не таким храбрецом, каким сам себя представлял. Раньше отец был бесстрашным лишь потому, что понятия не имел, сколько всего стоит бояться. Мать часто так говаривала, чтобы поддразнить его.
Спустя год у моего отца родился сын, то есть я. Семейная легенда гласит, что, впервые взяв меня на руки, он потом всю ночь не мог заснуть. На другой день отец очнулся ни свет ни заря, разбудил мою мать и спросил: «Да что, черт возьми, со мною такое, почему
